Отшатнулся от края колодца. Спина покрылась леденящим потом. Ноги сами понесли меня прочь от этого места осквернения, этого средоточия смерти. Я рухнул на колени у почерневшего фундамента сгоревшего дома, судорожно глотая воздух.
— Что за чертовщина? — пронеслось в сознании, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — Пожарище! Взрыв… Что их связывает? Только катастрофа. Всесокрушающий слепой хаос. Как и то, что предшествовало моему здесь появлению.
Мысль зацепилась за последнее, и меня осенило с такой ясностью, что перехватило дыхание. Кораблекрушение. Крушение поезда. Крушение целой жизни этого хутора. Все — падение, обрыв, конец. Неужели те самые святые отцы, коих я слушал в гимназии с плохо скрываемой скукой, были в чем-то правы? И нам воздается по грехам нашим? Но вместо царствия небесного, ада с котлами или даже чистилища — это?
Жуткая, нелепая догадка крепчала, обретая черты чудовищной логики. Что, если это и есть загробный мир? Не тот, что обещали в церквях, а нечто иное, непознанное и безбожное. Юдоль скорби для тех, чья смерть была внезапной и страшной, кто ушел в момент великого катаклизма. Мы все — обломки, выброшенные на этот берег вечности. И здесь нам суждено доживать свой век, блуждая среди руин собственных и чужих жизней, среди эха былых катастроф.
Я поднял голову и посмотрел на синеватое чуждое небо. Ни рая, ни ада. Лишь бесконечная равнодушная степь да холодный ужас осознания. Возможно, я уже мертв. И это мое посмертие.
Сплюнув густую, вязкую от жажды и страха слюну, я приложился к фляге и сделал небольшой бережливый глоток. Сладковатая влага показалась теперь горьковатой от осознания того, что я увидел. Она не освежила, а лишь на миг отвлекла от тягостных дум.
Я сунул флягу назад в баул и, поправив плечевую перевязь, снова зашагал прочь от этого места, на запад, туда, где видел отсвет. Но теперь каждый шаг давался с удвоенной тяжестью. Не только рана ныла — ныла душа, отравленная увиденным.
Глава 5
Юдоль скорби.
Мысли неотвязные и мрачные, возвращались к одному. Если пожар и резня — дело человеческих рук, то где теперь эти лихие люди? Трупам в колодце не больше четырех-пяти дней.
Встреча с ними в моём теперешнем состоянии — с одной рабочей рукой, с пустым наганом и выдохшимся последним зарядом сил была бы совсем не кстати. Это был бы не бой, а бойня. И финал её был бы куда страшнее и мучительнее, чем та быстрая смерть в ледяной воде, от которой я мог помереть третьего дня.
Я напрягал зрение, вглядываясь в каждую складку местности, в каждый кустик бурьяна, за которыми могла затаиться потенциальная засада. Степь, еще недавно казавшаяся пустынной и безжизненной, теперь казалась населенной угрозами. В шуршании сухой травы от ветра мне мерещились крадущиеся шаги. Крики одиноких птиц перекличкой разведчиков.