Где-то рядом Ян тихо перевернулся на бок, его дыхание стало глубже.
Я закрыл глаза и всё-таки заставил себя уснуть. Не потому, что на душе стало спокойнее — нет, тревога лишь свернулась клубком в животе. А потому, что солдату перед долгой дорогой нужен сон, даже если он тяжёлый, даже если он полон теней и предчувствий.
Глава 19
В дороге.
Сон был тревожным и прерывистым, как и ожидалось. Я просыпался несколько раз от тревожных сновидений, которые в полной темноте казались громче и настойчивее. То мерещился вой ветра в степи, то слышался рык белой кошки. Но самым навязчивым был холодный, пронизывающий взгляд полковника, произносящего слово «ответственность», словно приговор.
Когда в казарме наконец зажглись первые, тусклые, словно умирающие, лампы, я уже лежал, вглядываясь в темноту, полностью собранный внутри. Настало время собраться и снаружи.
Ян встал почти одновременно со мной; взгляды, которые он бросал, так и говорили: «Нет бы тебе, Пётр, язык придержать, сейчас бы ещё спали». Его движения в предрассветной темноте были тихими, точными и лишёнными обычной бравады.
Мы молча привели себя в порядок. Ледяная вода из бака, словно кнут, смыла последние остатки тяжелого, липкого сна. Надели чистое обмундирование, проверили подсумки. Я аккуратно распределил по разгрузке магазины к винтовке, навесил кобуру с кольтом и проверил в кармане запасные обоймы для пистолета. Каждый предмет, каждый щелчок крепления возвращал чувство контроля, отодвигая беспокойство. Это был знакомый ритуал, молитва солдата перед выступлением.
Закончив сборы, Ян подошел ко мне и быстрым, профессиональным взглядом окинул моё снаряжение. Поправил ремень разгрузки, немного съехавший на плече, и коротко бросил:
— Порядок.
В его действиях не было ни тени снисходительности, ни излишней строгости — лишь взаимная проверка, молчаливое подтверждение готовности перед лицом надвигающейся опасности.
— Завтракать будем в пути, сухпайками, — тихо сообщил он, натягивая шинель. — Сейчас главное — на плац. Краузе терпеть не может, когда его заставляют ждать.
Фамилия «Краузе» прозвучала с таким уважительным оттенком, что я сразу понял: командир каравана — человек серьёзный и, вероятно, не самый приятный в общении.
Когда мы вышли на плац, небо на востоке только-только начало светлеть, окрашиваясь в холодные, сизые тона, едва касаясь острых башен «Зигфрида». Воздух был промозглым, колким, словно сотканным из иголок. Но плац уже жил своей, отлаженной, словно часовой механизм, жизнью.
Караван был уже практически собран, и если в моем представлении караван должен был состоять из вьючных верблюдов и ослов, то сейчас на плацу стояли три тяжёлых шестиосных грузовика, похожих на наш броневик, но более крупных и грузных. Их кузова, защищенные листами рифлёного железа, были завалены тюками и прочными ящиками, надёжно закреплёнными брезентом и цепями. На крышах кабин, за щитами, уже сидели стрелки возле пулеметов или легких орудий, кутаясь в шинели и попыхивая самокрутками. От машин исходил глубокий, неторопливый рокот двигателей, и запах солярки, терпкий и густой, смешивался с утренней сыростью, создавая атмосферу предвкушения и напряжения в предстоящей дороге.