Я не знал ответа. И, возможно, никогда не узнаю. Но одно я знал точно: их смерть, если она и произошла, не была напрасной. Она была частью той страшной цены, которую заплатила моя Родина за свою историю. И эта цена, эта боль, эта память — навсегда останутся со мной. Или… заплатит, в моем времени…
Степь казалась теперь ещё более безразличной, вечной. История, такая важная и кровопролитная там, в моём старом мире, здесь, в этом чистилище, не имела никакого значения. Здесь все эпохи, все победы и поражения были свалены в одну кучу, словно хлам.
Я почувствовал странное опустошение. Горечь от того, что моя Родина прошла или пройдет такой страшный путь без меня. И облегчение, что я не прошёл его с ней. Я сбежал. Возможно, это было малодушием. А возможно и единственным способом сохранить себя. Теперь это уже не имело значения.
— Спасибо, что рассказал, — тихо сказал я.
Ян лишь кивнул, ничего не ответив. Он достал ещё одну сигарету, прикурил от старого окурка. Дым снова поплыл под потолок кузова, медленно растворяясь в полумраке, смешиваясь с вечными запахами солярки, металла и пыли.
Его взгляд был пуст, но в нём читалась глубокая, невыразимая печаль. Он был частью той истории, а теперь частью этого мира. И мы оба, два незнакомца, встретившиеся в этом чистилище, были связаны одной нитью — нитью памяти, нитью прошлого, нитью будущего, нитью судьбы.
Я отвернулся к бойнице. Степь по-прежнему простиралась до самого горизонта, но теперь она казалась мне не просто безразличной, а живой. Живой своей историей, своей болью, своей памятью. И я, наконец, понял, что не сбежал. Я просто оказался в другом месте, где история продолжала жить, где прошлое не отпускало, где будущее было туманным и неопределённым. И я должен был пройти этот путь, до конца. До самого конца.
Глава 21
Одинокий рыцарь.
Степь поглотила солнце, утопив его в багрово-лиловой полосе на западе. Холод наступал стремительно, как прилив, незримый и всепроникающий. Он пробирался сквозь слои шинели, щипал уши и нос, заставляя скупые слёзы выступать на глазах. Словно достопамятная атлантическая вода, только медленнее и коварнее. Дневной зной сменился ледяным, колючим дыханием ночи. Мы остановились на ночлег в ещё одном каменном обрамлении — широкой лощине между двумя грядами тёмных холмов, словно на спине гигантского доисторического зверя.
Разводить костры строго запретили. Ужинали в темноте, почти на ощупь, но уже не салом и хлебом, а каждому выдали по консервной банке с овощным рагу. Густая, безвкусная масса, не согревала ни тело, ни душу. Люди жались к ещё тёплым моторам грузовиков, кутались в шинели, пытаясь сохранить крупицы тепла.