Я устроился в углу, спиной к холодному брезенту, и принялся раскатывать свой спальник. Тишина внутри была обманчивой, хрупкой. Где-то за стеной палатки ветер продолжал свою однотонную, скорбную песню, напоминая, что это лишь передышка.

— Ян, — тихо спросил я, кивнув в сторону входа, где маячили чьи-то силуэты. — А дозоры? Нас с тобой в график не ставили?

Укладывавшийся рядом Ян лишь фыркнул. Он не оборачивался, его движения были медленными, вымученными после целого дня тряски в грузовике.

— А тебе охота? — он наконец повернул голову, и в призрачном свете, пробивавшемся сквозь брезент, его лицо казалось высеченным из камня, и тоже измученным после долгой дороги в неудобном положении. — Дозоров будет три смены. Счастливчики, которым не повезло по жребию. Краузе любит демократию перед лицом опасности. Говорит, так честнее. — Он зевнул, широко и беззвучно. — Но мы с тобой, Петь, в этот прекрасный лотерейный клуб не входим.

— Почему? — я почувствовал не облегчение, а лёгкий укол чего-то похожего на обиду. Меня словно выделяли, ставили на особую полку. Хотя Краузе, помнится, говорил, что выделять меня не будет. Значит, врёт. Или обстоятельства меняются быстрее приказов, быстрее слов.

— Потому что ты — словарь на ножках, — Ян сказал это беззлобно, даже с оттенком усталой насмешки. — Ценный груз. И рисковать тобой до контакта с этими римлянами — верх идиотизма. А я, — он указал указательным пальцем сначала на себя, потом на меня, — твоя прикладная инструкция к этому словарю. С русского на немецкий. Без меня тебя Краузе не поймёт. Вот и выходит, что мы — единый и очень уязвимый организм. Нас берегут. Как динамит и бикфордов шнур в разных ящиках. Спи, пока можно.

Я возился со своим спальником, пытаясь понять систему застёжки — не крючки, не пуговицы, а какая-то хитроумная лента с зубцами. Ян, вздохнув, протянул руку.

— Дай сюда. Это молния.

Он ловко вставил какой-то металлический челнок в паз и резко дернул. Раздался стремительный, звонкий звук «ззззвик» — и спальник мгновенно закрылся наглухо. Я застыл, поражённый. Такой простой, такой гениальный механизм. В моём времени этого не было. И не появится ещё лет тридцать.

Ян щёлкнул своей «молнией», повернулся на бок и замолчал, сказав на прощанье уже беззвучно, одними губами: — Спокойной. И чуткой.

Несколько раз за ночь я просыпался от сдержанного шума: скрипа сапог по гравию, короткого шёпота у входа, щелчка затвора у сменяющегося дозорного. Каждый раз, замирая, я прислушивался к степи, но снаружи доносился лишь всё тот же тоскливый вой ветра. И каждый раз, вопреки ожиданию выстрела, я снова проваливался в чёрную, тяжёлую пустоту недосыпа, где сны путались с явью: вот я снова цепляюсь за поручень «Титаника», а над морем висит сине-зелёная луна, и её свет освещает лица тонущих.