К утру, однако, тело ощущало себя почти отдохнувшим — словно вновь вспомнилась привычка спать в окопах, где сон всегда краток и чуток. Тело помнило.

Запах разбудил окончательно. Не костра — так как дыма почти не было, — а горячего сала и тушеной картошки. Солдат у импровизированного очага мешал содержимое чугунка. Еда была простой, грубой, но дымящейся и невероятно жирной, именно то, что нужно, чтобы прогнать ночной холод, засевший в костях.

Я подошёл, получил свою порцию в жестяную миску. Картошка была с тёмными пятнами, словно её побило морозом ещё на корню. Я ел чуть сладковатые клубни, стоя спиной к восходящему солнцу, и смотрел на запад, туда, куда нам предстояло идти.

В голове, против воли, крутилась навязчивая строчка, въевшаяся в память ещё в гимназии: «Hic ego, finis terrae…» (Я здесь. На краю света). Только Овидий жаловался на Понт, на границе с дикими сарматами. А мой «Понт» не имел даже имени. Лишь синяк на небе вместо луны да вой ветра в бесконечной степи.

Оправившись, мы заполнили свои фляги из бочки с водой, стоявшей в одном из грузовиков. Вода была ледяная, с привкусом ржавчины.

Потом, практически молча, мы погрузились в кузова. Моторы кашляли, чихали чёрным дымом и, с присвистом, оживали. Мы вновь выдвинулись в путь, оставив в лощине лишь пепел от походного очага.

Степь медленно менялась. Ровная, выжженная солнцем равнина начала вздыматься в низкие, поросшие жухлой колючкой пригорки. Грузовики, рыча двигателями, взбирались по каменистым склонам, осыпая гравий. Именно на одном из таких подъёмов мы его и увидели.

Впереди, на гребне сопки, чётко вырисовываясь на фоне бледного неба, стояла одинокая фигура. Несмотря на расстояние, было ясно, что это человек. И одет он был донельзя странно.

— Halt! Sofort halten! — выкрикнул Краузе, и команду продублировали из кабины. Мы резко затормозили.

Колонна замерла с протяжным скрипом тормозов. Все винтовки разом, без суеты, легли в руки, затворы были взведены. Я всмотрелся. Фигура казалась истуканом, вросшим в камень. На нём была длинная, до колен, кольчуга, тускло поблёскивавшая железной патиной. В одной руке он держал длинное копьё, древко которого упиралось в землю, словно посох, в другой — большой, круглый щит с облупившейся краской, которая едва позволяла угадать грубый красный крест, словно выцветший символ забытой веры.

— Verdammt… Ein Gespenst aus dem Geschichtsbuch, — пробормотал кто-то из моих попутчиков, и в этом шепоте сквозила смесь страха и неверия.

Ян, стоявший рядом, перевёл шёпотом, не отрывая взгляда от гребня, где застыла эта призрачная фигура: