Я остановился в двадцати шагах, подняв пустую ладонь. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой гнетущей тишине, разрываемой лишь ветром:

— Salve, miles! Quis es? Приветствую, воин! Кто ты? Pacem ferimus. Мы несём мир.

Фигура дрогнула. Глаза, похожие на тлеющие угли, расширились, уставившись на мою форму, на винтовку в моих руках, Яна и Краузе за моей спиной, на грузовики внизу. Его губы, потрескавшиеся и покрытые язвами, зашевелились. Голос был похож на скрип ржавых петель.

— Lingua Romana… sed vestimenta daemonum! Язык Рима… но одеяния демонов! — проговорил он, выпрямившись. В его иссохшей, измождённой позе появилась исступлённая мощь фанатика. Он не был высок, но в этой готовности к последней битве казался гигантом, выросшим из самой земли. — Отойди, исчадие! Не искушай праведника личиной святых слов! Я вижу ваши железные колесницы без коней, что рычат, как вавилонские звери! Вижу ваши чёрные жезлы — палицы погибели! Вы пришли из бездны, чтобы забрать мою душу, но она принадлежит только Господу и Гробу Его!

Ян тут же, быстро, переводил мои отрывистые фразы за моей спиной на немецкий для Краузе.

— Мы такие же люди, как и ты! — крикнул я, чувствуя, как латынь путается на языке от этого напора безумия, от этой стены его непонимания. — Мы предлагаем хлеб! Воду! Panem! Aquam!

— Ложь! — его крик перешёл в визгливый, надрывный вопль. Он потряс копьём, указывая на наши машины, словно на врата из ада. — Хлеб из Геены! Вода из рек Содома! Я, Готфрид, рыцарь Христов, шёл освобождать Иерусалим, а не пить с посланцами Антихриста! Это место — преддверие ада, где вам, его приспешникам, и место! Vade retro, Satana! Отойди, Сатана!

Рыцарь сделал шаг вперёд, и ветер донес до меня смрад немытого тела и нечистот, запах отчаяния и безумия. Теперь я видел не просто усталость — я видел последний, сокрушительный крах разума, не выдержавшего встречи с невозможным. Вера, единственный его якорь, обратилась в манию, а мы стали её воплощением.

— Уходите! — продолжал он, слюна брызгала с его губ. — Не оскверняйте землю под своими… колесницами адскими! Или примите смерть от руки воина Господня!

Он занёс копьё, но не для броска в нас. Его дикий, невидящий взгляд был обращён куда-то внутрь себя, в тот последний бастион совести, который ещё держался. Внезапно ярость в его глазах погасла, сменившись странным, леденящим до спокойствия просветлением. Он повернул древко, упёр тупой конец в расщелину между камней, а остриё, отточенное до сияющего лезвия, направил себе под челюсть, точно в мягкую ямку у основания горла.