Рутина убивала медленнее, чем пуля, но вернее, по капле высасывая силы. Подъём в предрассветной мгле, быстрый завтрак — горячая похлёбка, безвкусная, но согревающая, или липкая каша из пакетов, которую заталкивали в себя силой. Погрузка. Дорога. Остановка через четыре часа, чтобы проверить технику, справить нужду и размять ноги. Снова дорога. Привал на ночь в уже привычной палатке, завернувшись в спальник и шинель, и так по кругу, в котором время теряло всякий смысл.

Прислушиваясь к разговорам вокруг и запоминая пояснения Яна, я начинал как будто и сам понимать простые изречения, и если не всё досконально, то контекст, пропитанный тревогой и усталостью, позволял уловить суть.

И всё это время степь показывала нам свои шрамы.

Сначала это были просто странности: участки земли, покрытые чёрным, спекшимся стеклом, будто здесь пролили реку расплавленного песка. Потом — обгорелые остовы деревьев, но не от лесного пожара. Они были повалены и словно тут же сгорели до угля, будто их обожгло за секунду. Стволы были угольно-чёрными, ломкими, и ветер гулял мимо них, выветривая черную сажу.

— Что это? — спросил я в первый же день, указывая на очередное такое место, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я уже натыкался на такое место по пути к стелле, жуткое и непонятное.

Ян, не поворачивая головы, пробормотал:

— Ядерный взрыв, похоже. Ударная волна, световое излучение. Температура в эпицентре, как на поверхности солнца. Бывает. Долго там находиться не стоит, радиоактивный фон там нехороший. Голова потом болеть будет, да и волосы могут выпасть, и кожа слезть. Сама отстанет, как перчатка.

Я кивнул, не понимая половины слов. «Ядерный» — от слова «ядро»? Какое ядро может так жечь? Артиллерийское, вряд ли. «Радиоактивный фон» — это что, как музыкальный, только отравленный, несущий смерть? В его объяснениях была жуткая, техническая будничность, как у врача, описывающего симптомы сифилиса. Я не понял сути, но понял главное: это след пушки, которая стреляет ядрами горячее солнца. И от неё нет спасения. Даже земля после неё болеет и плодит смерть, заражая все вокруг.

Чуть позже мы проезжали мимо гигантской воронки. Не ямы, а именно воронки, словно кто-то вдавил в землю раскалённый палец бога-кузнеца диаметром в полкилометра. Скаты были неестественно гладкими, переливающимися, будто земля на мгновение стала жидкостью, а потом застыла волной. И на дне её поблёскивало неестественно синее озерцо, цвета медного купороса, абсолютно неподвижное. Ни травинки, ни мушки — только голая, стеклянная пустота. Машины дали большой круг, обходя это место за километр. От него веяло святотатством — чувством, что ты вторгаешься в место, где законы мироздания были разорваны и сшиты обратно кривыми стежками.