Бетон был шершавым, испещрённым трещинами, из которых пробивалась тощая, серая плесень. На нём виднелись странные, выцветшие знаки — не буквы, а иероглифы нового мира: пиктограммы человека, бегущего к выходу, перечёркнутый круг, стрелки. Я вновь поднял взгляд. Стена уходила вверх, теряясь в облаках, плывущих за её острым гребнем. Голова кружилась не от высоты, а от абсурда. Сколько же труда… Миллионы рук, миллионы жизней, потраченных на возведение этой Вавилонской башни. И всё для чего? Чтобы стать вот этим — самым грандиозным надгробием в истории.

Я обошёл угол и наткнулся на витрину. Стекло было давно выбито, но внутри, в полумраке, стояли, застыв в вечном параде, манекены. Они были одеты в истлевшую одежду странного, кукольно-яркого покроя, а их неподвижные лица, покрытые сеткой трещин, улыбались одинаковыми, сияющими улыбками, за которыми сквозила абсолютная, леденящая пустота. За ними на стене висела огромная, выцветшая картина — реклама чего-то. «NexLife — Your Skyward Journey Begins Here!», — гласила полустертая надпись. На ней были изображены люди с неестественно-счастливыми, почти идиотскими лицами, летящие на фоне этих самых небоскрёбов на… на каких-то индивидуальных летательных аппаратах. Как большие блестящие жуки.

Я услышал шаги за спиной. Это был Ян. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на ту же картину. В его глазах не было изумления. Только глубокая, знакомая усталость.

— Да, — тихо сказал он, и его голос прозвучал в этой тишине гулко, как в соборе. — «Мир Будущего». «Лучше, светлее, выше». Ты в первый раз видишь такое. Все так же смотрят. Как на собственную могилу, в которую ещё не легли.

— Что… что это было? — выдавил я, и голос мой невольно дал петуха. — Какая империя… какая цивилизация…

Ян повернулся ко мне.

— Двадцать третий век, судя по всему. Пик. А потом… потом пошла война всех со всеми. Не за ресурсы даже. За место под этим самым небом, — он ткнул пальцем вверх, в стеклянные пустоты. — И проиграли все. Абсолютно все. Даже те, кто думал, что выжил.

Он вздохнул, и этот вздох был похож на звук, когда закрывают книгу, которую больше никогда не откроют.

— Пойдём. Здесь… здесь слишком тихо. Это нехорошая тишина.

Мы пошли обратно к грузовикам. Я шёл и чувствовал, как спина горит под взглядами пустых окон. Мне казалось, я слышу в ветре не вой, а тихий, всепроникающий гул — эхо миллионов голосов, которые когда-то наполняли эти каньоны. Теперь это был лишь шум пустоты, звук абсолютной потери.

И я понял одну простую вещь. Готфрид, тот безумный рыцарь, был прав в своём фанатизме. Мы, люди из форта, не лучше тех, кто построил эти башни. Мы просто следующая итерация. И наше Чистилище — это не исключение. Это правило. Это то, что случается с мирами, когда они доходят до своего «лучше, светлее, выше». Они ломаются. И мы все — просто осколки, летящие в вечной темноте, цепляющиеся за призрачную память о том, что когда-то мы умели не только разрушать.