Дорога, петляющая за городом-призраком, стала ещё более безжизненной, словно сама степь была выжжена дважды: сначала испепеляющим огнём, а затем этим леденящим видением несбывшегося, кошмарного будущего.

В голове гудело, как после хорошего удара по затылку. Я сидел, уставившись в бойницу, но видел не степь, а те сияющие идиотские улыбки с рекламы, застывшие в вечном, лживом счастье. Контраст был невыносим: величие, обращённое в прах, и радость, застывшая в предсмертной гримасе.

Солнце начало клониться к закату, отливая степь в грязновато-медные, болезненные тона. Мы приближались к очередному подъёму, когда Краузе, сидевший в кабине головного грузовика, резко поднял руку, подавая сигнал «стоп». Колонна замерла с привычным, стонущим скрипом металла.

— Was ist da? — донёсся по рации его напряжённый, острый голос.

Из кабины выскочил стрелок с биноклем, быстро навёл его на гребень холма впереди и замер. Потом медленно опустил его и что-то сказал Краузе. Тот вышел, лицо его было непроницаемо, но в уголке глаза дёргалась мелкая, едва заметная судорога.

— Wolkow. Janek. Komm, — его голос прозвучал ровно, но в этом спокойствии была сталь.

Мы подошли. Краузе молча протянул мне бинокль. Я поднёс его к глазам, навёл на гребень. Сначала увидел лишь сухую траву да камни. Потом детали сложились в картину.

На гребне, на фоне кроваво-красного закатного неба, чётко вырисовывались четыре тёмных креста. Не ритуальных, не декоративных. Грубые, спаянные из обрезков металлических труб и арматуры, они впивались в землю с такой силой, словно их вбили молотом самого хаоса. На них были распяты люди.

Я вглядывался, пытаясь заставить мозг принять увиденное. Прямо по центру стоял один столб, два других — чуть ниже, по бокам. Ещё один, кривой, словно его устанавливал пьяный палач, торчал с краю. Фигуры были обнажены до пояса, руки растянуты и прикручены к перекладинам толстой, ржавой проволокой, впившейся в запястья до кости, ноги кое-как зафиксированы у основания. Но это не было распятие в классическом смысле: не крест, а Т-образная перекладина, прибитая к столбу.

Я невольно отстранил бинокль, но тут же снова поднёс его. Теперь я различал детали. Тела были не просто мёртвыми; они были превращены в публичный приговор. На груди каждого, от ключиц до солнечного сплетения, ножом или калёным железом, была вырезана грубая, воспалённая надпись. Кожа вокруг букв припухла, багровела, по краям виднелись признаки гниения. Это было сделано непосредственно перед смертью или в её процессе. Жертвы видели, что с ними делают.