Краузе взял бинокль. Опустив его, позвал нас с Яном. Когда мы пошли, его взгляд скользнул по нашим лицам. Помедлив несколько секунд, он протянул бинокль мне.

— Jetzt denke ich, dass deine Arbeit als Übersetzer gerade erst beginnt. Ich hoffe, Adolf hat sich in deinen Fähigkeiten nicht geirrt, — проговорил он, смотря прямо в глаза.

Ян скороговоркой пояснил:

— Теперь, я думаю, твоя работа переводчиком только начинается. Надеюсь, Адольф не ошибся в твоих навыках.

Я поднёс бинокль к глазам. Мир сузился до трёх фигур.

Всадники. Но какие! Это была не средневековая картина, не бледная копия из учебника истории, а словно сошедшие со страниц Тацита или со стены Троянской колонны, живые воплощения древности. Чуть впереди находился рослый мужчина, его фигура казалась монументальной в лорика сегментата — пластинчатом доспехе из горизонтальных стальных полос, скреплённых на плечах и боках ремнями, который тускло поблёскивал под солнцем.

На его голове был надет железный имперский шлем с нащёчниками и небольшим назатыльником, но без гребня, а через плечо накинут красный плащ, выцветший до ржавого цвета, но всё ещё узнаваемый. У его седла висел продолговатый щит, закруглённый по бокам, и пара коротких метательных дротиков. В правой руке он свободно держал длинное кавалерийское копьё, древко которого упиралось в стремя.

Двое других были облачены проще, в кольчуги, но шлемы и вооружение — те же. Все трое сидели на невысоких, коренастых, но крепких конях.

— Римляне, — выдохнул я, и в голосе прозвучало нечто среднее между изумлением и триумфом. Полковник был прав. — Римская кавалерия. Разведчики, — добавил я вслух.

Ян, стоявший рядом, перевёл Краузе. Тот кивнул, лицо оставалось каменным.

— Gut. Выходим. Тот же порядок. Я говорю — вы переводите.

Мы с Яном оставили винтовки в кузове по приказу Краузе.

— Wenn sie uns töten wollen, werden drei Gewehre nichts ändern. Aber so zeigen wir guten Willen. Oder Dummheit. Das ist hier oft dasselbe, — сухо пояснил Краузе, и в его словах послышалась легкая ирония. Ян перевёл:

— Вряд ли они захотят нас убить, три винтовки ничего не изменят. Зато покажем добрую волю. Или глупость. Здесь это часто одно и то же.

Мы двинулись вперёд по пыльной дороге, оставив за спиной гул моторов — наш единственный козырь и нашу главную уязвимость. Краузе с Яном шли на полметра сзади, держа руки чуть отведёнными от тела, ладонями наружу, чтобы их было хорошо видно. Кобуры с пистолетами у всех были расстёгнуты, как и моя.

Всадники не сдвинулись с места. Когда до них оставалось примерно сто шагов — расстояние, на котором пилум мог достичь цели, — передний, тот самый, облачённый в лорику, едва заметным движением кисти поднял руку. Не резко, а спокойно, словно останавливая слугу. Ладонь была обращена к нам. Универсальный жест «стоп». Мы остановились.