Я шел, сжимая эфес японского клинка, и чувствовал себя не охотником, а загнанным зверем, который чует приближение своры и знает, что шансов на спасение нет.

Час за часом тянулся мой путь через безмолвную степь. Ноги гудели от усталости, а солнце, поднявшееся в зенит, жгло немилосердно. Но, слава богу, более мне не попадалось на глаза ни следов крушений, ни пепелищ. Степь была пустынна и безжизненна, и в этом была её благая милость — ничто не напоминало более о кошмарах, случившихся здесь, в этом забытом Богом и людьми месте.

После полудня, когда тени съёжились под ногами, а от нагретой земли в воздухе заплясало марево, силы мои были на исходе. С облегчением, граничащим с блаженством, я присел на свой пробковый жилет, что уберёг меня от пучин океанских. Сняв фуражку, я вытер со лба град солёного пота и, отломив кусок тёмной, почти чёрной копчёной рысятины, принялся жевать её не спеша.

Мясо было жёстким, отдавало дымом и дичиной, но оно было пищей, оно давало силы. Запивая его скудными глотками берёзового сока, я всматривался в даль, в марево раскалённого горизонта, туда, где утром видел загадочный отсвет.

Закончив скудный обед, я с осторожностью, дабы не повредить хрупкую от времени бумагу, развернул свою мрачную находку. Ветхая газета хрустела в руках, грозя рассыпаться в труху. Солнце, стоявшее в вышине, ярко высвечивало пожелтевшие страницы, испещренные убористым шрифтом.

Пропустив кричащий заголовок, стал вчитываться в текст.

Я принялся читать, с жадностью водя пальцем по строкам, с трудом выхватывая знакомые слова из политического лексикона. Репортаж из Сараево был написан в истеричных, панических тонах. Описывался залп, прозвучавший из толпы, кровь на камнях мостовой, перекошенное от ужаса лицо графини Софии… Далее следовали пространные рассуждения о «сербском следе», о «варварском ударе в спину цивилизованной Европы» и гневные филиппики в адрес белградских националистов.

Правая колонка первой полосы была почти целиком выжжена каким-то едким веществом — уцелели лишь обрывки фраз: «…Вена требует сатисфакции…», «…русский медведь настороже…», «…бдительность рейхсвера…».

Перевернув страницу, я наткнулся на светскую хронику. Какая-то графиня давала бал в честь помолвки дочери, некто барон де Ротшильд приобрел новую скаковую лошадь.

Нижняя часть страницы была заскорузлой и пропитана чем-то бурым, возможно, кровью. Текст здесь был почти не читаем. Сквозь бурые разводы и дыры от порывов я с величайшим трудом разобрал лишь несколько слов в заметке о забастовке докеров в Марселе: «…требуют повышения… беспорядки… вызвана жандармерия…».