Это был словно бы хутор, но перенесенный сюда прямиком из глубин Средневековья, и притом из самых мрачных его уголков. Обгорелые скелеты домов были сложены из мощных почерневших балок, собранных в причудливый каркас, промежутки между которыми когда-то были заполнены глиной и камнем. Ныне осыпавшимися и спекшимися в единую жуткую массу. Кое-где угадывались остроконечные фронтоны, низкие, будто придавленные горем, дверные проемы и крошечные оконца, более похожие на бойницы.

Осторожно ступая по хрустящему под ногами пеплу, я начал свой скорбный обход сего мертвого царства. Глаза, привыкшие к бескрайности степи, теперь жадно выискивали хоть какой-то намёк на жизнь, на причину случившегося, на крупицу надежды. Рука непроизвольно тянулась к эфесу клинка, будто холодная сталь могла защитить от гнетущего ужаса, витавшего среди почерневших балок.

Среди хаоса обгорелых развалин мой взгляд уловил знакомый силуэт — невысокий сруб, увенчанный покосившимся воротом с оборванной цепью. Колодец. В горле пересохло не только от жары, но и от внезапно вспыхнувшей надежды. Я почти побежал, спотыкаясь о булыжники, уже чувствуя во рту вкус чистой ледяной влаги.

Но уже в десятке шагов ноздри уловили новый страшный запах, примешивающийся к запаху гари. Тяжёлый, сладковато-приторный, отвратительно знакомый по полям сражений запах тления и смерти.

Надежда начала угасать, сменяясь леденящим предчувствием. Я замедлил шаг и подошёл к колодцу, как приговорённый к казни.

Ворот был сломан, бадья сорвана и валялась в стороне, изуродованная. Заглянув в зияющую чёрную прорубь, я сначала ничего не увидел, лишь тьму. Но потом глаза привыкли, и солнце, стоявшее в зените, упало лучом вглубь шахты.

То, что я увидел, заставило меня отшатнуться и едва не потерять равновесие. Колодец не был бездонным. Он был почти до верхнего венца забит телами. Мужскими, женскими, детскими. Они лежали в неестественных, ужасных позах, спрессованные в одну массу. Пустые глазницы были обращены в небо, которого больше никогда не увидят. Их одежда — грубые холщовые рубахи, платья, порты — была не современного покроя. Она кричала о глубочайшей старине, о каких-то забытых веках. Лица или то, что от них осталось, застыли в последней немой мольбе или гримасе невыразимого ужаса.

Я зажмурился, но страшный образ уже намертво отпечатался на сетчатке. По спине пробежали ледяные мурашки. Рука сама собой перекрестилась, ища защиты у Бога, в которого верил уже больше по привычке. В горле встал ком. Это был уже не просто пожар. Это была адская бойня, картина которой могла бы присниться разве что в кошмарном бреду.