Позавтракал скудно, почти ритуально: сделал один предпоследний глоток мутноватого берёзового сока. Жевать было нечего — вяленая рысятина закончилась вчера. Пустота в желудке сосала под ложечкой, напоминая о последней банке тушёнки, которую нужно сохранить на крайний случай.

Закурив, чтобы хоть как-то обмануть голод, я устроился поудобнее, закутавшись в пропитанное пылью пальто, и стал ожидать рассвета. Я вжился в предутренний мрак, вслушивался в звенящую тишину, прерываемую лишь редкими незнакомыми звуками ночной степи. Каждый шорох казался крадущимся шагом, каждый щелчок — щелчком взводимого курка.

Мысли метались меж прошлым и будущим, меж холодным расчётом и отчаянной надеждой. Но главное — я ждал света. Не только солнечного, но и того, что должен был, наконец, явить мне источник вчерашнего отсвета, мою единственную призрачную цель в этом безбрежном море травы.

И когда первый багровый край солнца, наконец, коснулся горизонта, вглядываясь в сторону запада, я с радостью увидел бордовый отсвет, который, как мне показалось, был ярче, чем, когда я увидел его в первый раз.

Собрав свои скудные пожитки и в последний раз окинув взором место моей убогой ночлежки, я пустился в путь. Солнце припекало всё сильнее, становилось всё беспощаднее, и каждый шаг давался с усилием. Рана на плече ныла тупой назойливой болью, а в горле пересохло настолько, что даже глоток берёзового сока казался бы теперь благодатью.

И вот, когда тени стали короткими и острыми, а марево колебалось над раскалённой степью, я, наконец, узрел то, что искал. Впереди, на самом краю видимого мира, вставал исполинский силуэт, пронзающий небо. Он был так огромен, так несоразмерен всему окружающему, что я поначалу принял его за скалу причудливой формы, гору, рождённую в каком-то древнем катаклизме.

Это был не утёс. Это был маяк. Циклопическое сооружение из тёмного, почти чёрного камня или металла, вздымавшееся к небу, подобно башне древнего колосса. Его линии были строгими, геометрическими, чуждыми всему, что я знал. Ничего подобного не строили ни в моём времени, ни, полагаю, и в грядущем.

Я замер как вкопанный, забыв об усталости и жажде. Это творение рук человеческих или каких-то иных существ не только вселяло надежду, но и леденящий душу трепет. Кто-то воздвиг его здесь, в степи? Или это отголосок какой-то далекой катастрофы, как пепелище или паровоз, что я видел?

На ум невольно пришли строки Лермонтова, которые мы когда-то бойко декламировали в гимназии, не вникая в их глубинную, леденящую тоску:«Выхожу один я на дорогу; Сквозь туман кремнистый путь блестит…» . Но здесь не было ни дороги, ни кремнистого пути. Лишь бескрайняя пустыня, внемлющая не Богу, а зловещей тишине. И этот маяк был той единственной «звездой», что говорила с небом на непонятном, пугающем языке.