Но выбора у меня не было. Стиснув зубы, я зашагал вперёд, навстречу этому немому стражу пустыни, что хранил свои страшные тайны в безмолвном ожидании.

Хоть до цели оставалось ещё добрых два десятка вёрст, если не больше, одна лишь уверенность, что я иду не в пустоту, что впереди есть некий рукотворный пункт, придала моим измождённым ногам невиданной прыти. Усталость, казалось, отступила, отодвинутая на второй план внезапно вспыхнувшим воодушевлением. Даже рана на плече ныла уже не так яростно, и сухость в горле стала менее мучительной.

Я устремился вперёд, почти не чувствуя под собой ног, с новым рвением вглядываясь в исполинский силуэт, что теперь не просто маячил на горизонте, а зримо рос, приковывая к себе взгляд. Казалось, сама земля стала твёрже под ногами, а нескончаемая степь наконец-то обрела измеримые границы и ясную цель.

Мысль о том, что там, в подножии этого каменного исполина, могут быть люди или хотя бы следы их пребывания — источник воды, кров, заставляла сердце биться чаще, придавая силы для последнего решительного броска через раскалённую пустыню. Я шёл, уже почти не ощущая тяжести баула за спиной, весь устремлённый вперёд, к этой немой каменной загадке, что сулила если не спасение, то хотя бы ответы.

Неожиданно ровную степь пересекла, как мне вначале показалась, дорога. Но уж довольно странная она была. Мало того, что длиной всего едва в сотню футов, так еще как будто сделана из горелого спёкшегося шлака с белыми полосами вдоль неё.

Я подошёл ближе, охваченный жутковатым любопытством, и остановился у ее края. Это, вне всякого сомнения, было место катастрофы. Шрам, оставленный на теле степи какой-то невообразимой силой. Я потрогал сапогом твёрдую, как железо, поверхность, представляя, что же за экипажи путешествовали по ней и где же они сами.

Стиснув зубы, я перешагнул через эту дьявольскую белую полосу и двинулся дальше, к своей цели, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Степь хранила свои тайны, и не все они сулили спасение.

Ступая неспешным, но твёрдым шагом, я не мог отрешиться от тяжких дум о всём, что довелось мне лицезреть с момента моего чудесного, а может быть, и проклятого спасения. Картины одна другой страннее всплывали в памяти, слагаясь в невообразимую мозаику.

Становилось ясно, как день, что озеро, в коем я очнулся, было не чем иным, как клочком Атлантики, мистическим образом перемещённым в эту степь. Словно кто-то вырезал лоскут океана, да и швырнул его сюда, на сушу. Туда же, видимо, угодил и поезд, и несчастный хутор, и сей чудной обрубленный тракт из спёкшегося шлака. Все они были обрывками иных мест, иных времён, выдернутыми из своей ткани бытия и брошенными сюда.