— Это не с неба! — закричал кто-то из наших. — Степь! Они идут из степи!

Я перевёл взгляд на восточные ворота. Там, за частоколом, в предрассветной мгле, клубилась пыль. Не от ветра, а от множества ног. И в этой пыли мелькали тени, низкие, приземистые, быстрые. Они бежали к лагерю, перекатываясь через неровности степи, как стая голодных шакалов.

— Нумадены, — сказал Ян, и в его голосе не было вопроса, только утверждение. — Или те, кто похуже.

Римляне не спали.

Даже в этом аду, когда небо плевалось огнём, а земля дрожала от копыт и сапог, они действовали с холодной, пугающей методичностью. Центурионы перекрывали проходы, выставляли щиты в узких улочках между бараками, подтягивали к стенам какие-то странные орудия, толи небольшие пушки то ли крупные пулеметы.

— К стенам! — крикнул Краузе, и мы побежали.

Я бежал, низко пригибаясь, чувствуя, как за спиной свистят пули, а над головой проносятся тени. Одна из них рухнула в двадцати шагах от меня, черный хищный силуэт охваченный пламенем, сбитый кем-то из наших или римлян. Он упал на землю, подпрыгнул, разбросав искры, и замер, чадя маслянистым чёрным дымом в ореоле оранжевых сполохов. Я успел разглядеть на его обшивке какие-то письмена — не латиницу, не кириллицу, не иероглифы. Что-то совсем чужое, угловатое, похожее на трещины в высохшей глине.

— Не смотри! — Ян дёрнул меня за рукав. — Бегом!

Мы добежали до западной стены, где уже заняли позиции человек десять наших и примерно столько же римлян. Краузе что-то быстро говорил по рации, его лицо в свете вспышек было высечено из гранита. Рядом с ним стоял центурион, тот самый, из таверны — я узнал его по массивному браслету на правой руке.

— Что у нас? — спросил я у Яна, прижимаясь к зубцу стены и выглядывая в степь.

— Плохо, — ответил он, даже не пытаясь бодрить. — С воздуха их штук шесть, может, восемь. С земли… — он покачал головой, — сотни две, не меньше. И техника.

Я всмотрелся в темноту. Теперь я видел их: низкие, юркие машины на колёсах, обшитые рваным железом, с пулемётами на крышах. Они не ехали прямо на стены — они маневрировали, рассредоточивались, пытались обойти лагерь с флангов. Между ними бежали фигуры — люди? Не совсем. Они двигались слишком быстро, слишком плавно, словно не касаясь земли. И некоторые из них… мерцали.

Моё сердце пропустило удар.

— Белые, — прошептал я.

Ян кивнул, и его лицо стало серым.

— Не все. Но достаточно. Видимо, кто-то научился их приручать. Или натравливать.

Вспомнилась та рысь, первая ночь в Степи. Её прыжок, мерцание, когти, вспоровшие моё плечо. И то странное чувство, когда пуля прошла сквозь меня, не причинив вреда. Если эти твари умеют становиться невидимыми, если они бешены и жаждут только убивать… Мы не удержим стену.