У стены, под полками, жались пара простых, грубо сколоченных стульев. На полках лежали аккуратные стопки папок, деловых бумаг, стояло несколько тяжелых, некрасивых бронзовых статуэток.

Перед тем, как идти сюда, я не успел переодеться и теперь ощущал себя в этой комнате не в своей тарелке, будто бы голым.

Кожа на лице горела, ссадины на виске и скуле уже начали стягиваться, но пульсация под левым глазом была отчетливой, еще напоминая о тяжелом бое. Однако на фоне близящегося раскрытия тайны боль притупилась, превратившись в далекий, но постоянный фон.

Червин прошел за стол и опустился в кресло, которое слегка взвизгнуло под его весом. Он коротким движением единственной кисти указал мне на один из стульев у стены. Однако не предложил сесть словами, просто обозначил возможность. Так что я остался стоять посреди комнаты, предпочитая быть на одном уровне с ним. Стоять было привычнее, да и усталость в ногах помогала не расслабляться.

Он молча смотрел на меня несколько долгих секунд, его рука лежала ладонью вниз на столе, широкие пальцы слегка постукивали по темному дереву — мерный, неторопливый ритм. Свет от единственной лампы на столе отбрасывал резкие тени, делая его лицо еще более жестким и изрезанным.

— Ну? — наконец произнес он. — О чем хотел спросить? Ты свою победу и место в Руке получил. Говори, что еще.

Я сделал глубокий, но неслышный вдох, собираясь с мыслями. Отступать было некуда, да и не стал бы я отступать после почти месяца поисков.

— Я к Федору Семеновичу, — сказал без дрожи, глядя прямо в эти холодные, непроницаемые глаза.

Эффект был мгновенным. Все напускное равнодушие и каменная маска слетели с лица Червина. Его густые брови резко поползли вверх, губы на миг разомкнулись, обнажив сжатые зубы.

В глазах, до этого нечитаемых, я увидел неподдельную оторопь. Даже шок. Он замер, пальцы застыли на столе, перестав выбивать свой ритм. Казалось, даже дыхание его остановилось.

Затем взгляд стал пристальным, сверлящим. Он впился в меня, будто пытался разглядеть что-то сквозь кожу и кости, найти спрятанный знак, печать.

— Откуда тебе известно это имя? — спросил он тихо, почти шепотом.

Это явно была проверка. Первая линия обороны. Попытка понять, знаю ли я что-то еще или просто наткнулся на имя в старых бумагах и теперь блефую.

Я не стал играть в его игру, не стал мудрить или юлить. Уклончивый ответ мог все испортить в самом начале.

— Я сказал. Я к Федору Семеновичу, — повторил, не меняя интонации, не отводя взгляда. Настойчиво, но без вызова.

Червин нахмурился, его лицо, только что выражавшее изумление, снова стало жестким, недовольным, каменным. Он, казалось, что-то взвешивал про себя, глядя на меня, оценивая риск, вероятность последствий. Потом резко встал, отодвинув тяжелое кресло с громким скрипом.