— Ты, бородатый! Документы на скот где?

Облегчение ударило по ногам, кровь с гулом прилила к голове.

Я быстро, пока стражник был занят нарушителем, развернулся и сделал последние широкие шаги, выходя из тени арки на солнечную, оглушительно шумную улицу Мильска.

Деревня с ее тишиной, запахом навоза и дыма из труб осталась где-то за спиной. В другом мире, за толстыми стенами. Здесь мир был другим.

Дома вставали по обеим сторонам, тесня друг друга, будто борясь за место под солнцем. Не одноэтажные срубы с огородами, а каменные и деревянные двух- и трехэтажные громады с островерхими крышами, покрытыми темной черепицей или дранкой.

Из некоторых окон свешивались на длинных шестах выцветшие, потрескавшиеся вывески с едва угадываемыми рисунками сапога, кренделя или подковы, или сохнущее белье, добавлявшее свои пятна к пестроте улицы.

Сами улицы извивались, пересекались, образовывали внезапные площади с колодцами и тупики, упирающиеся в глухие заборы. Я шел, и каждый новый поворот открывал другую картину — еще более шумную и странную.

Мимо меня проехала угловатая, неуклюжая повозка на массивных деревянных колесах с железными ободами, вот только лошадей в упряжке не было. Повозка катилась сама. Таких тут было немного — может, одна на каждую улицу, — и двигались они не быстрее торопливого шага, но их скрипящий, ритмичный стук колес по булыжнику, сопровождаемый негромким гудением, выделялся на общем фоне.

Они были сделаны из темного, почти черного дуба и тусклого металла, и от них исходила легкая, но отчетливая вибрация в воздухе — знакомое, щекочущее нутро ощущение энергии. Дух.

Я завороженно смотрел, как одна такая машина, груженная бочками, медленно ползла мимо. Мужик, сидевший на высоком сиденье спереди, в кожаном фартуке и кепке, лишь изредка дотрагивался до рычагов по бокам, нажимал ногой на что-то у своего сиденья, и повозка послушно, с легким шипением, реагировала.

Лавки. Их было несчетное количество — в центральном районе на первых этажах почти каждого дома. Не просто прилавок у окна, а настоящие магазинчики с распахнутыми настежь дверями и выставленными на витрины товарами.

Здесь продавали все: от грубых гвоздей и кос до ярких тканей и странных, блестящих безделушек, назначения которых я не понимал — то ли для украшения, то ли для каких-то городских ритуалов.

Я глазел, забыв об осторожности: на груду медных чайников, сверкавших на солнце, на висящие связки сабель и ножей с узорчатыми рукоятями, на стопки потрепанных книг за пыльным стеклом, на связки сушеных трав и склянки с разноцветными жидкостями в окне знахаря.