— Я тебе на хакера похож? — поинтересовался он.

— Не совсем… Скажем, немного, — неуверенно отозвалась я и осмотрела его с ног до головы. — Или может ты знаешь, кто здесь мог бы этим заниматься.

— Зачем тебе это?

— Он кое о чем проболтался. О том, чего он знать не должен. И единственный способ это выяснить — понять, кто сливает ему инфу.

— Думаешь, это кто-то извне?

— Уверена.

Дима опустил взгляд. Я видела, как он прокручивает в голове варианты, оценивает риски, прикидывает, во что может ввязаться. Он был неглупым парнем. Он понимал, что играть против Паши — это играть с огнём.

— Допустим, я смогу это сделать, — сказал он наконец, подняв на меня глаза. — Допустим, у меня есть доступ к кое-каким логам. И допустим я тебе помогу, но ты кое-что не понимаешь, Кабанов не особо любит, когда в его прошлом копаются. Он ебнутый в самом плохом смысле этого слова. Ларин по крайней мере предсказуем. У него есть свой кодекс. А у Паши нет ничего.

— Я не собираюсь загонять его в угол. Я просто хочу знать правду.

Дима долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Хорошо. Я пробью. Но это займёт время.

— Сколько?

— Неделю. Может, две. Внешние контакты отслеживать сложнее, чем внутренние. Придётся копаться в логах, а это не быстро.

— Я не тороплюсь. Октябрь ещё не скоро.

Он снова кивнул. Потом, неожиданно, усмехнулся.

— Знаешь, Вишневская, ты мне определённо нравишься. Есть в тебе что-то такое... разрушительное.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

— Так и? — переспросила я, смотря на него в упор.

Дима же непонимающе поиграл бровями.

— Что ты хочешь в замен? — осторожно спросила я.

Он пожал плечами.

— Сочтёмся, новенькая. Как-нибудь потом.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — он улыбнулся, но в его улыбке промелькнуло что-то похожее на усталость. — Может быть в будущем мне и твоя помощь понадобится. Кто знает? Я предпочитаю собирать должников, а уже потом вытряхивать долги.

— Жутко, — скривила я. — В блокнотик всех записываешь?

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Кто знает, может быть.

Лекция по международному праву тянулась, как обычно, бесконечно. Профессор бубнил что-то про тоталитарные режимы двадцатого века, про пропаганду, про контроль над массами, про то, как государство становится «большим братом», а граждане — винтиками в системе, добровольно отказывающимися от свободы в обмен на иллюзию безопасности. Я сидела рядом с Давидом, и пыталась делать вид, что записываю. Но мысли были далеко.

— Ты опять отвлеклась, — заметил Ларин, не поворачивая головы. — Профессор только что закончил целый раздел про механизмы подавления инакомыслия, а у тебя в конспекте пусто.