Давид появился только к концу обеда. Я заметила его сразу, как только он вошёл в двери столовой — по тому, как на мгновение стих шум, по тому, как несколько голов повернулись в его сторону. Он прошёл через зал своей обычной походкой, и сел напротив меня. София, едва завидев его, пробормотала что-то про срочные дела и ретировалась с подносом за соседний столик. Предательница.

— Ну и где ты был? — спросила я, отодвигая тарелку. — Я уже начала надеяться, что тебя исключили.

— Обойдёшься, — он взял с моего подноса нетронутое яблоко и с хрустом откусил. — Был у директора.

Я чуть не поперхнулась водой.

— У директора? Зачем?

— Утверждали Охоту, — он говорил спокойно, будто речь шла об утверждении расписания экзаменов. — Одобрили на вторую неделю октября. Всё официально, под протокол.

Я смотрела на него несколько секунд, переваривая информацию. Потом откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

— То есть директор «Рубежа» лично утверждает Охоту?

— Да.

— И администрация в курсе?

— Администрация курирует процесс.

Внутри у меня что-то закипело. Я вспомнила свой первый день после Охоты. Кабинет администрации. Ингу, которая смотрела на меня с притворным сочувствием, кивала и предлагала записаться в кружок писателей. «Вам приснился дурной сон, Аделина». «Адаптация к новому месту». «Бессонница плохо сказывается на восприятии реальности».

— Ты знаешь, — медленно проговорила я, глядя ему прямо в глаза, — что, когда я пришла в администрацию после первой Охоты, меня выставили сумасшедшей? Инга сказала мне, что у меня галлюцинации от бессонницы. Что я всё выдумала. Что музыка мне приснилась. Что никакой Охоты не было. А теперь ты говоришь мне, что директор лично её утверждает?

Давид хмыкнул. Без тени смущения, без малейшего намёка на раскаяние. Просто хмыкнул.

— Это стандартная процедура. Новички часто бегут жаловаться в администрацию после первой Охоты. Администрация их успокаивает, списывает на стресс, отправляет восвояси. Так было всегда. Я через это тоже прошёл, когда был первокурсником. Оксана проходила, Влад проходил, Дима проходил. Все проходили. Это своего рода тест — на твою реакцию. Пойдёшь ли ты жаловаться дальше. Обратишься ли к родителям. Попытаешься ли поднять шум. Если да — тебя берут на заметку. Если нет — забиваешь и живёшь дальше.

— Это газлайтинг, — резюмировала я.

— Это система.

Я уставилась на него, чувствуя, как горит лицо. С одной стороны, хотелось придушить его за то, как спокойно он об этом говорит. С другой стороны… какая-то часть меня понимала его логику. Я была здесь уже почти два месяца, и за это время многое перестало казаться таким уж диким. Система «Рубежа» работала именно так. Она отсеивала тех, кто не мог принять правила игры. Тех, кто цеплялся за внешний мир с его моралью и законами. И оставляла тех, кто готов был играть по местным правилам.