Я записал: йод, бинты, спирт — двумя строками ниже пулемётных лент.

Показал он и письма.

В нише за поворотом стоял ящик из-под патронов, и в нём лежала стопка сложенных конвертами писем и секреток, написанных и не отправленных, потому что почтальон не ходит через простреливаемую полосу, а иного пути нет.

Сотников сказал, что два из них написаны людьми, которых уже нет.

Эти письма лежали сверху, отдельно.

— Отправите? — спросил я.

— Отправлю, — сказал Сотников. — Только не нынче.

Показал воду: её носят ночью; на человека дают по две кружки в сутки, для пулемётных кожухов вёдра считают отдельно.

— Отчего вы его не бросили? — спросил я. Спросил прямо, потому что иначе было нельзя.

Сотников посмотрел на меня без обиды.

— Оттого что за него положены люди, — сказал он. — Ежели я его брошу, они положены зря. А ежели я его удержу, то они положены за место, на котором мы стои́м. Разница для мёртвых никакая. Для живых — вся.

Он помолчал и прибавил:

— И ещё оттого, что мне велено держать. Это, положим, главное, но я не хотел с этого начинать.

Я предъявил ему предписание.

Он прочёл его дважды, вернул и сказал только:

— Слава богу.

И вот тут мне впервые за неделю стало ясно, чего стои́т мой вчерашний день против того, что показывают нынче.

Его люди меня разглядывали.

Они делали это молча и не поворачивая головы — так глядят на нового начальника, про которого уже слышали и от которого ждут одного: чтоб не гнал на проволоку завтра же.

В нише у поворота сидел пожилой ефрейтор и чинил сапог: подшивал подмётку куском ремня, дратвой, аккуратно, как в мастерской.

— Давно чинишь?

— Третий раз, ваше благородие. Он у меня с Рождества.

— А новые?

— Новые в обозе, — сказал ефрейтор, не отрываясь. — Обоз за полем.

Он выговорил это без жалобы, тем голосом, каким сообщают про дождь, и вернулся к дратве, и вот из этой дратвы я понял больше, чем из всех цифр Сотникова.

* * *

Роту из полкового резерва привели после обеда.

Сто шестьдесят человек, при двух прапорщиках, все с винтовками, и по лицам видно было, что о том, куда их ведут, им сказали уже здесь.

Я поставил их не в выступ, а позади, на обратном скате, и велел копать.

Это было первое, что они от меня услышали, и это было лучшее, что я мог им дать: человек, которого в первый час на новом месте ставят копать, к вечеру устаёт и перестаёт бояться, а человек, которого сразу ведут в окоп под огонь, боится трое суток.

Ковтун обошёл их и вернулся с одним замечанием:

— Лопаты у них, ваше благородие, большие. Малых нету.

— Сколько малых у нас?

— Двадцать две.

— Значит, копают двадцать два, остальные носят.