Я делаю вдох, медленно выдыхаю.
Перед глазами мелькают фрагменты: мужчина в черном, укол, веревки на запястьях… Глаза Даши – безумные, холодные, чужие.
Я стараюсь говорить ровно, но голос всё равно дрожит. Я рассказываю.
С каждым словом занозы из прошлого вытаскиваются наружу. Больно. Но надо.
Если хочу, чтобы всё это закончилось, нужно рассказать.
Чтобы больше никто не пострадал. Чтобы виновные понесли наказание.
Пару раз я спотыкаюсь на словах, замолкаю.
И каждый раз чувствую, как рука Демида тихо ложится мне на локоть. Не напористо, не требовательно, а просто напоминанием: он рядом.
Это помогает.
Это будто бы мой якорь, моя опора.
Следователь спрашивает меня о деталях. И я отвечаю, даже не зная, что тяжелее – вспоминать слова Даши или лицо Демида, когда он слышит о случившемся в подробностях.
Он бледнеет, отводит взгляд. Чувствует вину, знаю. Ему стыдно. А я продолжаю, потому что теперь не могу остановиться.
Все эти часы страха, боли, унижения, они ведь должны обрести какой-то смысл.
Когда я заканчиваю, в комнате становится слишком тихо. Следователь выключает диктофон.
– Спасибо, Елена. Вы всё очень подробно рассказали. Главное, что все обошлось и никто не пострадал.
Я киваю. Горло саднит, губы пересохли. Демид подаёт мне стакан воды.
Затем говорит тихо:
– Всё кончилось. Ты в безопасности. Безопасность.
Слово вроде простое, но прямо сейчас оно звучит почти нереально.
Страх не отпускает, ещё держит изнутри. Словно я до сих пор там. В темноте. В подвале.
Через час нас отпускают. Мы выходим из кабинета на длинный коридор, где пахнет краской и бумагой.
Я чувствую себя опустошённой, будто после допроса кто-то вытащил из меня все силы.
Демид идёт рядом, немного впереди, и я впервые за долгое время не раздражаюсь от его присутствия.
Раньше оно действовало как раздражитель.
А сейчас этого нет. Сейчас мне просто легко, потому что он рядом.
– Я хочу к дочке, – говорю чуть слышно.
– Конечно. Поехали, – отвечает он без колебаний.
В обычное время я бы, наверное, возразила, но сегодня – нет. – Хорошо, – соглашаюсь.
Потом, уже у дверей, запинаюсь и добавляю: – И ещё… Спасибо.
Волчанский смотрит на меня внимательно, почти удивлённо.
– Не стоит, – отвечает тихо. – Я сам виноват, Ален. Мы оба это понимаем.
Я опускаю взгляд.
Он прав… И не прав одновременно.
– Ты не знал, что твоя бывшая окажется сумасшедшей, – говорю я, стараясь звучать спокойно.
Демид едва заметно кивает.
– Это не отменяет моей вины. Мы идём молча несколько шагов.
Мимо проходят полицейские, кто-то звонит по телефону, жизнь продолжается, а у меня все комом в груди встало.