Бросаю взгляд за спину отца. Там Ульяна пересчитывает свои куклы и с важным видом предлагает «чай с мятой» из игрушечного сервиза, а Демид кивает и принимает чашку, берёт её двумя руками. Такие забавные.
Возвращаюсь к разговору с отцом.
И вдруг понимаю, как сильно всё‑таки соскучилась по нему. Отец поднимает взгляд, глаза блестят, ресницы дрожат.
– Ты добрая, дочка… – выдыхает он чуть хрипловато. – Я всегда знал, что у тебя слишком доброе сердце. Даже ругал за это. А кто бы знал, что однажды именно благодаря этой доброте я смогу быть прощён за собственную жестокость…
И вдруг он плачет.
Не громко, не отчаянно, а как плачут взрослые мужчины, когда уже не могут сдерживать. Тихо, почти не слышно, и от этого больнее.
Я не выдерживаю.
Всё внутри словно рушится.
Те воспоминания, в которых я стояла один на один с немой болью, с недосказанными словами – они рассыпаются пылью.
Подхожу, беру отца за плечи.
Пальцы дрожат почти так же, как его.
Потом просто обнимаю. То, чего так хотела и одновременно боялась сделать.
Папа обнимает меня в ответ так крепко, будто боится, что если отпустит, всё вернётся обратно.
И вот я прижимаюсь щекой к его плечу и впервые за долгие годы чувствую, как между нами исчезает стена из боли, обиды и злости.
Она просто растворяется, незаметно, как снег на солнце. И на смену ей приходит что‑то человеческое, живое.
Мне не нужно больше ни оправданий, ни громких извинений. Важен лишь этот миг, это касание, эта связь, эти объятия.
Боковым зрением замечаю Демида.
Он стоит чуть вдали, опирается на дверной косяк и улыбается.
Та самая его улыбка… Такая тёплая, спокойная, будто говорит, что я все делаю правильно.
Глава 39
Алёна
Проспект шумит, как живая река.
Я иду рядом с Демидом, и воздух будто звенит от чего‑то неуловимого. На улице смеркается, дышит спокойнее, но всё вокруг ещё не спит. Мы просто идём. Без цели. Без спешки. И, возможно, впервые за долгое‑долгое время без напряжения между нами.
– Помнишь, – вдруг начинает ностальгировать Демид. – Как мы с тобой в детстве из дома сбежали?
Я смеюсь, сама не ожидая, что воспоминание окажется таким живым.
– Конечно. Мне было восемь, тебе тринадцать. Ты тогда заявил, что если родители нас не отпустят на речку, мы пойдём «всё равно, потому что уже взрослые».
– Ну так и пошли, – усмехается он. – Целых два часа шли по просёлочной дороге, зато уверенно.
У меня сразу всплывает в памяти тот жаркий день, когда мы сидели на берегу, ели сухари и мечтали о том, что когда вырастем, будем много путешествовать. Тогда казалось, что весь мир откроется для нас, стоит только захотеть.