Малиновский отвечал честно. Про снабжение — плохо, дороги разбиты, грузовиков не хватает. Про связь — ещё хуже, радиостанций единицы, телефонные линии рвутся. Про командиров — по-разному: есть толковые, есть бездарные, есть просто храбрые идиоты.

— Ты в записке писал про тактику немцев, — сказал Сталин. — Концентрированный удар. Расскажи подробнее.

— Это их главный приём. Выбирают узкий участок фронта — два-три километра. Стягивают туда всё: авиацию, артиллерию, танки. Сначала бомбят — часами, методично. Потом артподготовка. Потом — танки с пехотой. Всё одновременно, всё скоординировано.

— А республиканцы?

— Размазаны по всему фронту. Тонкая линия окопов. Резервов — нет или далеко. Когда немцы бьют в одну точку — оборона рассыпается. Некому контратаковать, некому затыкать дыры.

— И что нужно, чтобы этому противостоять?

Малиновский задумался.

— Глубина обороны. Не одна линия окопов, а несколько. Первая — принимает удар, замедляет. Вторая — основная. Третья — резервная. И подвижные резервы, которые можно быстро перебросить к месту прорыва.

— Связь?

— Без неё ничего не получится. Командир должен знать, что происходит — в реальном времени, а не через три часа.

Сталин кивал, делал пометки.

— Это всё понятно. Но вот что мне интересно, полковник. Почему ты написал эту записку?

Малиновский вздрогнул.

— Не понимаю вопроса.

— Понимаешь. Записка — через голову начальства. Нарушение субординации. Мог бы не писать. Мог бы отправить по команде, как положено. Почему — напрямую?

Пауза. Малиновский почувствовал, как пересохло в горле.

— Потому что по команде — не дойдёт.

— Почему?

— Потому что начальство не хочет слышать плохое. Хотят победные реляции, красивые цифры. А я писал правду. Правда — некрасивая.

— И ты решил, что я хочу слышать правду?

Ещё одна пауза. Малиновский понял: это — момент истины. Соврать — безопаснее. Сказать то, что ожидают услышать.

Но он уже написал ту записку. Уже перешёл черту.

— Я решил рискнуть. Либо вы хотите знать правду — и тогда записка попадёт по адресу. Либо не хотите — и тогда мне всё равно конец.

Он замолчал. Ждал реакции.

Сталин смотрел на него долго — несколько секунд, которые показались вечностью. Потом усмехнулся. Коротко, почти незаметно.

— Храбрый. Или глупый.

— Наверное, и то, и другое.

— Это хорошо. Мне нужны люди, которые говорят правду. Даже неудобную.

Разговор продолжался ещё час.

Сталин расспрашивал о конкретных боях — где, когда, какие потери. О немецкой технике — как работают «мессершмитты», какая тактика у «кондоров». Об итальянцах — чего стоят, можно ли их бить.