— Все нормально, — говорит София.
Но в ее темно-карих глазах читается настороженность. И не только она.
— София…
Но тут я чувствую это.
Вернее, его.
Зализанные темные волосы, оскаленная улыбка и холодные бездушные глаза, в уголках которых не появляется ни единой морщинки даже во время истеричного, радостного смеха.
Щелк, щелк, щелк…
Нервные, нетерпеливые когти постукивают друг о друга в мрачном предвкушении за углом.
— Назад, — шепчу я, сердце колотится где-то в горле.
Мы забираемся глубже между заснеженными деревьями и выглядываем сквозь кованую ограду. На тротуаре перед Шайло Финн, двое из Выводка и его рыжеволосый колдун обнаружили то, что осталось от их оборотня.
— Наш эон, должно быть, очень разозлилась, — цокает Финн, тыкая ботинком в груду оторванной шерсти и плоти.
Хотелось бы сказать, что увиденное вызывает у меня отвращение к самой себе, но вместо этого по венам пробегает приятная дрожь. Не трогай Питера Ройдона. Точка.
— Значит, она была здесь, — говорит один из Выводка.
— Очевидно, — бормочет Финн, скаля зубы на своего подчиненного. — Хорошо, что она разделала всего лишь обращенного.
Живот скручивает. Классовая дискриминация среди девиантов вызывает отвращение.
— Что теперь, мой господин? — спрашивает колдун.
Финн опускается на корточки и проводит пальцем по останкам оборотня.
— Драка была совсем недавно. Обыщите окрестности.
Члены Выводка кивают и разбегаются, но рыжеволосый колдун остается.
— Еще десять человек на станции возле Виндзора, — говорит ему Финн. — Там наш волк видел, как она садилась в поезд. Школа должна быть где-то поблизости.
Он внимательно оглядывает район и возвышающееся здание лечебницы.
— Мы выкурим ее оттуда до новолуния.
Мы остаемся под прикрытием деревьев еще долгие минуты, пока окончательно не убеждаемся, что Финн и его Выводок ушли. Только тогда получается нормально вдохнуть. Но во мне столько стыда, что я едва заставляю себя повернуться к Софии и Питеру.
Когда все же поворачиваюсь, Питер выглядит потрясенным.
— Это был он, — запинается он, нахмурив брови, словно сам не верит собственным словам.
— Кто?
Беспокойство прорезает лоб Софии под прилипшей от пота челкой.
— Финн?
Питер продолжает смотреть на пустой промерзший тротуар, где только что стоял Финн, и София берет его лицо в ладони.
— Кто, Питер?
Но меня уже пронизывает горе до самых костей. Понимание, за которое я отдала бы все, лишь бы его не иметь.
«Я никогда не забуду его лицо», — сказал Питер той ночью в гостиной, когда рассказывал мне о смерти матери. Звук его когтей, щелкающих друг о друга…