Столкновение было… красивым. Чёрное и золотое сплелись в спираль. Закрутились друг вокруг друга, как любовники в танце. Ускорились. Слились. И взорвались. Вспышка была такой яркой, что я ослеп на секунду.

Воронка распалась. Не просто распалась — рассыпалась на миллионы искр. Чёрно-золотых, мерцающих, прекрасных. Они взлетели в небо, как салют, закружились в воздухе, как снежинки, и медленно, одна за другой, растаяли.

Воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Я стоял в центре кладбища, тяжело дыша. Ноги подкашивались. В голове звенело, как после контузии. Но я улыбался. Потому что сработало. Безумный план, противоречащий всем законам магии, сработал.

— Святослав? — голос Аглаи был еле слышен. — Ты… ты жив?

— Относительно, — прохрипел я. — Физически — да. Психически — под вопросом. Но воронки больше нет.

— Я видела… вспышку. Даже отсюда, от ворот. Это было…

— Красиво?

— Я хотела сказать «ужасающе». Но да, красиво тоже.

Ноги наконец подкосились. Я рухнул на колени прямо посреди чьей-то могилы. Судя по надписи — «Граф Пётр Ливенталь, 1756–1823, верный слуга Отечества».

— Простите, ваше сиятельство, — пробормотал я надгробию. — Ничего личного. Просто устал.

Надгробие не ответило. И слава тьме, после сегодняшнего дня я бы не удивился, если бы оно заговорило.

— Это было… — Кирилл не мог подобрать слов. Подбежал ко мне. Сел рядом, всё ещё бледный, но с горящими глазами. — Это было невероятно круто!

— Это было невероятно больно, — поправил я, массируя виски. Головная боль пульсировала в такт сердцебиению. Как мигрень, только магическая. — И невероятно рискованно. Не повторяй.

— Но как вы это сделали? Смешали некромантию и Живу? Это же невозможно! Я читал. Все учебники говорят…

Надо бы проверить библиотеку и спрятать слишком опасные книжки. А то эта его страсть к чтению далеко может зайти.

— Учебники пишут люди, которые боятся экспериментировать, — ответил я. — А я — опытный некромант. Мне можно то, что нельзя другим.

— Это несправедливо!

— Это жизнь. Привыкай.

Команда собралась вокруг меня. Потрёпанные, уставшие, но живые. Ну, относительно живые, учитывая, что половина из них технически мертва.

Костомар сел рядом, скрестив костяные ноги. Поза была почти медитативной.

— Я ем грунт, — сказал он задумчиво.

— Философствуешь?

— Я ем грунт.

— Понимаю. Битва заставляет переосмыслить жизнь. Даже если ты уже мёртв.

Ростислав парил над нами, полупрозрачный и довольный.

— Должен признать, — заявил он торжественно, — это была достойная битва! Жаль, что меня не было на парижской битве — я бы показал французам, что значит сражаться!