— С револьвером — поговорить к моему хозяину пришел? — криво усмехнулся охранник, но оружия не опустил.

Тут замычал Немой. Привлекая внимание, он стал настойчиво кивать и показывать подбородком на левую сторону моего пиджака — во внутренний карман, где были сложены исписанные удивительно неплохим почерком листы с убийственным компроматом на Буримова.

— Покажь, что там у тебя, — хмуро потребовал охранник.

— Покажу. Но только издали, если у тебя зрение хорошее. А в руки не дам. Как и сам не дамся, — я жестко обозначил границу. — Тут, дядька, хочешь — стреляй меня, хочешь — на ремни режь, но бумаги до хозяина дойдут только со мной.

Привратник сплюнул под ноги и внимательно посмотрел на меня, потом на Немого. — Экий ты борзый… Самого Митрофана приволок. А он, стервец, такой, что и мне не всякий раз скрутить его получилось бы… Скажи хоть, что в бумагах-то?

— Там подробный рассказ о том, как зять обманывает своего тестя на большие деньги. Каким он неблагодарным псом оказался. И о том, как он мучает его дочку…

Лицо охранника мгновенно изменилось.

— Что⁈ А ну, бумаги дай сюда! Дай, малец! Коли всё так и есть, то слово говорю — верну тебе, и вместе пойдем прямо до Ивана Трофимовича.

Я с секунду подумал, взвешивая риски. Но всё же сунул руку за пазуху и протянул ему один из листов. Тот самый, который касался прежде всего наглых финансовых махинаций Буримова, хотя там же, в самом начале, было прямое упоминание о том, каким больным извращенцем оказался этот ублюдок в быту.

Охранник впился глазами в корявые строчки. Он читал медленно, шевеля губами, и лицо его наливалось дурной кровью.

— М-да… Игнатич еще тот поц… — наконец выдохнул он, возвращая мне лист.

Странно было слышать такое оскорбление из уст русского охранника. Но, наверное, это еврейское (точнее, идишское) ругательство звучало в его устах куда грознее и унизительнее, чем если бы он назвал православного человека любым самым скверным матерным эпитетом.

Евреев, а точнее жидов, в России не любили. Особенно в купеческой среде. Несмотря на то, что они по-прежнему были заперты в черте оседлости и не могли полноценно селиться, например, в Калуге или Москве, они всё равно оставались крайне опасными конкурентами в коммерции. Русскому купцу вести дела на Украине или в белорусских губерниях было невероятно сложно из-за феноменальной хватки еврейских торговцев, чьи словечки неизбежно проникали в купеческий сленг.

— Ну, чего там застыли? Кого принесло? — вдруг послышался со двора глубокий, рокочущий голос. Голос человека, который привык повелевать, ломать и подчинять.