Он вышел неспешно. Вальяжный, облаченный в роскошный красный бархатный халат, с аккуратно, волосок к волоску, подстриженной бородой. Мужик он был мощный, литой, широкоплечий — назвать его просто «толстым» ни у кого бы не повернулся язык. Контрастом к этой медвежьей фигуре служила миниатюрная, словно из кукольного детского набора, фарфоровая чашечка с кофеем, которую он изящно держал двумя огромными пальцами.

В том, что к воротам вышел сам хозяин, Иван Трофимович Фатьянов, не было ни малейших сомнений.

Охранники при его появлении мгновенно подобрались, вытянулись в струну, приобретя вид лихой, преданный и невероятно грозный. Казалось, только шепни хозяин слово — и они голыми зубами перегрызут глотку кому угодно. И даже Немой, который до этого держался кремнем, если и не испугался откровенно, то как-то весь внутренне сжался и насторожился.

От этого купчины за версту разило тяжелым шлейфом первобытной власти и сытой силы. Глядя на него, сжимающего игрушечную чашечку, я вдруг очень четко понял: вот почему Буримов до одури побаивался своего тестя. Хотя сам зятек тоже был не промах и, казалось, не боялся ни Бога, ни черта. Фатьянов был из той породы хищников, которые перекусывают хребты не моргнув глазом.

— Ходь сюда, босой! — властно приказал купец.

Я даже не сразу понял, что это он ко мне так обращается. Внутри шевельнулась обида: я вообще-то был в почти новых, добротных сапогах, которыми втайне гордился, а этот миллионщик с ходу кличет меня «босым», то бишь оборванцем.

Но я подошел. Обозначил короткий, сдержанный поклон, хотя спину гнуть перед ним не стал. Пусть общение с человеком такого полета и предполагало в местном обществе если не откровенного раболепия, то крайнюю степень показного уважения, я решил держать фасон.

Я молча протянул ему исписанные Митрохой листы. — Если бумагам этим будет дан ход, то я оставлю их у вас. Если хода не будет — я их сейчас же заберу.

Фатьянов презрительно сузил глаза. — А я вот сейчас прикажу тебя на конюшне вожжами высечь до мяса. И посмотрю, как ты мне тогда запоешь и что кому отдашь, — тяжелым, придавливающим к земле голосом обронил купец.

— На конюшне — это можно, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — Только вот что вы потом будете говорить людям? И чтоя́буду показывать следователям? Или вы посчитали, что эти бумаги существуют у меня только в одном экземпляре?

Вот тут я, конечно, блефовал, причем по-крупному. Никаких копий у меня не было, да и печатей на этих листках не стояло, так что доказать авторство почерка было бы сложно. Но то, что я успел прочитать, настолько намертво впилось в мою память, что в любой момент я мог бы слово в слово переписать весь этот компромат. Главное было — иметь реальные факты и знать, на кого ссылаться, чтобы обвинения не рассыпались прахом.