* * *

Мы приближались к роскошному, как считается в Калуге, ресторану при лучшей гостинице города — излюбленному месту постоянных трапез Буримова. Здание буквально сияло огнями в надвигающихся сумерках, из приоткрытых окон высоких этажей лилась модная музыка и доносился беззаботный звон хрусталя. У массивных дубовых дверей с начищенными медными ручками переминался швейцар.

Место было очень приличным, даже фешенебельным для провинции. Естественно, пускать нас — пропахшую заводской гарью процессию с тремя угрюмыми мордоворотами во главе — в это благородное заведение изначально никто не собирался. Швейцар брезгливо сморщил нос, а наперерез нам уже спешил распорядитель.

К великому удивлению моего сурового сопровождения (я даже боковым зрением уловил, как недоуменно сверкнули их глаза в полумраке улицы), я не стал лезть на рожон. Я просто сунул руку в карман и извлек на свет тяжелую, полновесную золотую пятирублевую монету.

Я позволил свету уличного фонаря блеснуть на царском профиле и небрежно, но так, чтобы все заметили, продемонстрировал ее подоспевшему старшему половому — так в это время назывались ресторанные официанты. Я наглядно и весомо продемонстрировал свою платежеспособность.

— Прошу покорно-с… Но только извольте-с, вы будете в зале для подлого сословия, — елейным голоском пропел половой. При виде золота он мгновенно расплылся в подобострастной, приторной улыбке, словно по мановению волшебной палочки забыв о нашем непотребном виде.

На самом деле, такого зала тут не было. В главном сидели просто «человеки», в другом те, кто рылом не вышел считаться таковым. Но заказать тут можно было все то, что едят баре. Плати только, но не показывайся наружу, чтобы не портить аппетит господам.

Конечно, эта циничная, открытая сегрегация вызывала у меня глухое внутреннее раздражение. Но здесь, в реалиях девятнадцатого века, ничего не попишешь. А мои мужики, которые тяжело переминались с ноги на ногу у меня за спиной, даже ни единым мускулом не показали, что они недовольны. Для них было в порядке вещей, что их посадят в другой, дешевый зал, подальше от бархатных портьер, чтобы их пролетарские физиономии не маячили перед благородными господами.

Мы зашли внутрь. Воздух был тяжелым, пропитанным запахами жареного мяса, пива и дорогого табака. Мы присели за грубый деревянный стол в шумном, прокуренном зале. Прекрасно понимая, чего от меня ожидают эти уставшие парни, я первым делом заказал пиво троим своим сопровождающим.

Но сам пить не стал. Я резко поднялся. Как только мой внутренний радар безошибочно определил планировку заведения и вычислил коридор, где могли находиться вип-комнаты и где наверняка уединился Буримов, я сделал лицо кирпичом. Абсолютно не реагируя на возмущенные оклики и требования других половых преградить мне путь, я тяжелым, уверенным шагом направился прямо в святая святых ресторана — в крыло с отдельными кабинетами.