Шатёр этот появился на третий день после начала масштабных работ, когда Хаттори Кадзуо, заметив, что чужестранец уже вторые сутки не покидает ущелье, коротко распорядился — и уже к вечеру того же дня несколько плотников, оторванные ненадолго от основной стройки, поставили у скалы лёгкий, но крепкий каркас, обтянутый плотной, вощёной тканью, непроницаемой для дождя. Внутри — циновка, тонкое одеяло, низкий столик для чертежей и небольшая масляная лампа, которую Дмитрий, возвращаясь под утро с обхода, зажигал, чтобы в последний раз, уже сквозь дрёму, свериться со своими схемами. Рядом, под отдельным навесом, была устроена и его личная кухня — сюда Мидори теперь не приходила, слишком далеко было от деревни, и её заменила молодая крестьянка по имени Юки, приставленная старостой специально для того, чтобы готовить чужестранцу отдельно от общего котла. Сигэнори распорядился на этот счёт лично, через Кадзуо: мастер должен есть не то, что достаётся простым землекопам, а сытную, привычную ему пищу, как они говорили: истощённая недоеданием голова хуже считает шаги и углы. Впрочем всем, кто участвовал в создании защитных сооружений по приказу даймё выдавалась усиленная пайка еды, потому что обессиленный от плохого питания работник, будет хуже махать топором и рыть землю. Дмитрий же впервые за всё время пребывания здесь в своей миске, помимо риса и рыбы, начал обнаруживать настоящее мясо: то куски дичи, добытой по особому разрешению Кадзуо на ближайших склонах, то птица — жёсткая, жилистая, но всё же курятина, зажаренная на углях с тем же кунжутным маслом, к которому он уже успел привыкнуть. Юки, застенчивая, немногословная девушка лет двадцати, приносила ему еду прямо в ущелье, туда, где он в это время находился, и, дождавшись, пока он поест хоть немного, забирала пустую посуду и уходила, кланяясь, — Дмитрий, признаться, чаще всего съедал едва половину принесённого, слишком уставший, чтобы по-настоящему чувствовать голод, а не просто механически заталкивать в себя пищу, как заталкивают дрова в печь, чтобы она не погасла.

Первая линия обороны — та самая, что перекрывала ущелье в самом узком его месте, — была почти завершена. Двойной частокол из заострённых сосновых брёвен, вкопанных на две трети своей длины и наклонённых навстречу нападающим под углом, который Дмитрий на глаз определил градусов в пятнадцать, чтобы штурмовые лестницы и приставные жерди соскальзывали с гладкой, ошкуренной поверхности брёвен, не находя опоры, — этот частокол тянулся теперь сплошной стеной поперёк всего ущелья, от одного скалистого склона до другого, и был высотой в два человеческих роста, считая от дна вырытого перед ним рва. Сам ров, глубиной около полутора метров и такой же примерно ширины, был уже почти выкопан, и Дмитрий, обходя его края, лично указывал, где именно вбивать заострённые колья, которые предстояло замаскировать тонким слоем веток, соломы и сверху присыпать землёй, — так, чтобы неосторожный воин, прыгнувший вперёд, обнаружил ложное дно там, где ожидал твёрдую землю. За частоколом, изнутри, был устроен узкий боевой ход — приподнятая над землёй на невысоких сваях дощатая дорожка, по которой защитники могли перемещаться вдоль всей линии обороны, стреляя через специально прорубленные щели-бойницы, расположенные достаточно низко, чтобы бить по ногам и корпусу штурмующих, но достаточно узко, чтобы вражеские стрелы не находили в них лёгкой добычи. «Это, — объяснял Дмитрий через Феррейру одному из старших самураев, приставленных к нему для надзора за работами, — не просто стена. Это стена, из-за которой можно стрелять, оставаясь почти невидимым, а враг, штурмующий её, вынужден карабкаться вверх, теряя равновесие, теряя дыхание, теряя людей ещё до того, как доберётся до верха».