— Онэгай симасу, дайдзёбу дэс, Феррейра-сама, — ответил Дмитрий, старательно, хоть и с тяжёлым, режущим слух акцентом выговаривая японские слова, а затем, не удержавшись, добавил уже на английском: — Спасибо за заботу, святой отец, но я справляюсь. Голова ещё соображает, руки ещё держат инструмент. Хуже будет, если я остановлюсь сейчас, — тогда придётся заново вспоминать, на чём я остановился, а времени я так понимаю на это нет. Из того, что вы мне рассказали, вероятность возникновения войны здесь очень велика, поэтому чем скорее эти укрепления будут готовы тем больше шансов, что потенциальный враг не пройдёт дальше, что для нас всех, включая вас— это является наиважнейшим делом, не зря вы так внимательно следите за ходом работ, верно?

Феррейра, слегка склонил голову соглашаясь:

— Естественно, я и мои братья каждый день молимся, чтобы всемогущий Господь вразумил всех и не допустил войны, но…к сожалению наши мольбы остаются пока неуслышанными. Беда в том, что если нападавшие прорвутся в эту часть провинции, то они не станут разбираться и устроят настоящую бойню, убьют всех, включая меня и моих братьев во христе.— Феррейра широко перекрестился.— Потом слегка усмехнулся и продолжил:

— Ты делаешь успехи в японском языке быстрее, чем я мог надеяться, Дзимитори. — Ещё месяц назад ты едва мог связать два слова, а теперь строишь целые фразы, пусть и с ошибками, но так, что тебя теперь можно понять без переводчика. Даже Сигэнори-сама, человек, скупой на похвалу, как ты уже, наверное, успел заметить, отметил это при мне на днях — сказал, что чужеземец, который так быстро учится их языку, и ремеслу войны разом, стоит той цены, которую он платит за его содержание.

Действительно, в один из последних визитов Сигэнори, объезжавшего ход работ верхом в сопровождении небольшой свиты, Дмитрий, завидев приближение даймё, поспешил навстречу и, склонившись в положенном поклоне, произнёс без подсказки Феррейры, хоть и медленно, подбирая каждое слово:

— Сигэнори-сама, коно сэн — иппонмэ но боряку канрё чикай дэс. (Сигэнори-сама, эта линия — первая линия обороны — близка к завершению).

Даймё, услышав эту фразу, чуть приподнял бровь — точно так же, как в первый раз, когда Дмитрий произнёс своё первое приветствие во дворе усадьбы, — и на его губах появилась та самая сдержанная, но безошибочно узнаваемая усмешка удовлетворения, с какой смотрят на удачно сделанное вложение.

— Хорошо, — коротко сказал он по-японски, и Дмитрий, уже без перевода, понял это слово так же ясно, как понял бы его на родном языке.