Отбросив в сторону тяжёлую, уже ненужную балку, Дмитрий поднял с настила выпавший из руки убитого меч — тот оказался неожиданно тяжёлым, непривычным по балансу, но, как ни странно, хорошо лёг в ладонь, будто самой рукоятью подсказывая нужный хват. Бой тем временем продолжался с прежним ожесточением: один из уцелевших синоби, отступив к самому краю укреплений, поджёг от тлеющего в руке фитиля глиняную бомбу-хороку-дама и с силой швырнул её в основание деревянного частокола. Глиняная оболочка разбилась о брёвна, выплеснув горючую смолистую жидкость, и пламя, жадно лизнув сухое дерево, начало быстро расползаться вверх. Несколько крестьян, завидев огонь, тут же бросились к ручью с вёдрами, спеша залить занимающееся пламя прежде, чем оно успеет охватить весь участок укрепления.

Дмитрий, приблизился со спины к синоби, сражавшемуся в этот миг с одним из уцелевших самураев, — и, неловко, без всякого воинского изящества, но с отчаянной силой обречённого человека, всадил клинок тому глубоко в спину. Синоби закричал коротким, захлебнувшимся криком, тело его выгнулось дугой, а самурай, воспользовавшись мгновением, с силой довершил удар, разрубив противника почти пополам. Горячая, липкая кровь брызнула Дмитрию на лицо и одежду, и он невольно отшатнулся, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Самурай, тяжело, хрипло дыша, лишь коротко кивнул ему в знак одобрения и, не задерживаясь бросился на помощь другим, всё ещё сражавшимся у дальнего края укреплений.

Дмитрий, оставшись один, спустился вниз и присоединился к крестьянам, помогая тушить занимающийся то тут, то там огонь: ещё несколько глиняных бомб успели забросить в деревянную часть построек умирающие синоби, прежде чем последние из уцелевших, теснимые самураями, пали под их ударами мечей. Оставшиеся в живых защитники лагеря, тяжело дыша, залитые собственной и чужой кровью, медленно обходили усеянную телами территорию, вглядываясь в лежащих в поисках хотя бы одного ещё живого синоби, которого можно было бы допросить. На востоке уже разгорались первые, ещё бледные лучи восходящего солнца, окрашивая клубы дыма над тлеющими участками частокола в тревожный розовато-серый цвет, когда со стороны дороги послышался нарастающий топот множества лошадиных копыт. К лагерю на полном скаку приближался вооружённый отряд, который возглавляли сам Сакакибара Сигэнори и его главный самурай Хаттори Кадзуо, — весть о нападении, переданная через прибежавшего крестьянина какой задыхаясь от быстрого бега только и смог в двух словах сказать про нападение на стройку и потерял сознание. Эту новость немедленно озвучил под утро пришедший к даймё Кадзуо в его резиденции, и тот, не теряя времени на промедление, поднял небольшой отряд своих воинов, лично помчался в ущелье. Сигэнори первым спрыгнул с седла, даже не дожидаясь, пока конь окончательно остановится, и бросился к укреплениям, тревожно вглядываясь в поднимающийся синий дым от почерневших от копоти брёвен постройки — пытаясь понять насколько сильно пострадало сооружение, которому было отдано столько сил и времени? Но крестьяне успели вовремя справиться с огнём, и ущерб, к общему облегчению, оказался незначительным: обгорели лишь верхние венцы одного из участков стены да частично выгорел настил площадки для стрелков, но основа укрепления — рвы, земляные валы, подземные лазы — осталась нетронутой. Убедившись в этом, Сигэнори быстрым шагом направился прямиком к Дмитрию, что стоял среди прочих уцелевших, весь перепачканный чужой кровью и копотью, всё ещё сжимая в руке чужой, непривычный меч. Даймё затараторил по-японски так быстро и взволнованно, что Дмитрий сумел разобрать из потока слов лишь одно — не ранен ли он, цел ли? Тщательно, с усилием подбирая немногие известные ему японские слова, Дмитрий поклонился и ответил, что с ним всё в порядке, — хотя саднящие порезы на руках и боку говорили об обратном. Утро между тем вступало в свои права; прибывшие вместе с Сигэнори самураи, спешившись, принялись помогать измученным крестьянам стаскивать тела погибших в одно место, укладывая их рядами вдоль края лагеря, — и среди этих неподвижных, укрытых наспех найденной тканью тел лежала и Юки, чьё бегство и предупреждающий крик, в сущности, спасли жизнь тому самому чужеземцу, ради которого весь этот кровавый рассвет и был затеян.