— Порядок, — повторила я. — Вера, я шесть лет варила мази в этом доме. Принимала роды, сшивала охотников, ставила банки старейшинам, в том числе и Олегу Брону, когда у него разыгралась поясница. По лицензии, которую дала мне вольница, а не по милости твоего порядка. Если порядок хочет, чтобы я ушла, пусть вернет мне долг. У меня в книге дома записано, сколько стоит моя работа за эти годы. Три тысячи серебром. Без процентов, только честный счет.

Она моргнула. Один раз, быстро, и я поняла, что попала туда, куда нужно. Долг был хуже, чем мой отказ. Отказ можно объявить капризом бывшей жены, а долг пришлось бы положить на стол перед советом, и тогда пришлось бы отвечать, почему трава и мази для стаи не были оплачены.

— Это не ко мне, — сказала она. — Это к Глебу. Он хозяин дома.

— Глеб уехал на рассвете. Ты это знаешь. Я это знаю. Совет написал бумагу за спиной альфы и ждет, что я уйду тихо, пока он охотится. Я не уйду тихо. Я подам Никите Рою реестр долга и попрошу внести его в вольную книгу. И тогда совету придется объяснять деревне, почему они не платили травнице, а теперь забирают у нее комнату.

Она наклонилась вперед, и запах стал гуще.

— Я не хочу ссориться. Я предлагаю кладовую. Там тепло, есть полка для банок. Я готова оставить тебе право принимать больных по праздникам, когда совет не заседает.

— Это подачка. Я остаюсь в траворезной. Если совет хочет меня выселить, пусть пришлет Никиту с протоколом. Пусть пришлет Глеба, чтобы он услышал, что его жена уходит в кладовую при бане за день до его возвращения. Пусть пришлет Брона, чтобы он посмотрел мне в глаза и сказал, что моя лицензия не стоит его подписи.

Тишина стала плотной, как снег за окном. Вера сжала губы, и под тонкой кожей на скулах проступили желваки. Она была зла, и это было хорошо. Злая женщина делает ошибки.

— Лада, — сказала она тихо. — Я не злая. Я пытаюсь, чтобы в этом доме всем было удобно. Глеб вернется, и ему будет тяжело видеть тебя здесь.

— Глеб взрослый мужчина. Он сам решит, где ему больно. А я решу, где мне работать. Ты пришла сюда гостьей и уже раздаешь кладовые. Не рано ли?

Она встала. Юбка зашелестела по половицам. В коридоре кто-то переступил с ноги на ногу, скорее стражник.

— Я поговорю с Олегом. Возможно, мы оставим тебе эту комнату до возвращения Глеба. Но лицензию я приостановлю. Без лицензии ты не имеешь права принимать больных. Это не моя прихоть, это закон вольницы.

— Закон вольницы, — повторила я. — Хорошо. По закону лицензию подтверждают подписями пяти деревень, а не подписью старейшины. Я соберу эти подписи. У меня уже есть Дарина Сокол, Степко и Катя Шум, которая приходит по задней лестнице. Не хватает двух. Я найду их до конца недели. И тогда твоя приостановка превратится в бумажку, которую не жалко сжечь в печи.