— Ты лишний, — сказала я.

Он опустил голову.

— Ты лишний в моей спальне, — сказала я. — Ты лишний в моей горнице без стука. Ты лишний за моим столом без приглашения. Но ты не лишний во дворе. Ты не лишний у крыльца. Ты не лишний у поленницы.

Я помолчала.

— Оставайся, — сказала я. — Сторожем. На зиму. Пока я сама не попрошу уйти.

Он поднял голову, и я увидела, как у него задрожали губы, и он быстро отвернулся к поленнице, и я знала, что он плачет, но не обернулась, потому что это были его слезы, а не мои, и я не имела права на них смотреть.

Я вошла в дом, закрыла дверь на щеколду. Катя сидела за столом, перед ней стояла миска с медом и второе одеяло. Тимоша спал на чердаке, и я слышала, как он ворочается во сне.

Я села за стол, налила себе чаю. Руки мои были чистые, без вязи, без кольца, без чужого тепла под кожей. Только мое собственное, тихое, ровное, правильное.

За стеной было тихо. Потом скрипнула лавка, когда Глеб укладывался в сенях на своей половине, и я впервые за шесть лет лежала в своей постели и не считала его вдохи. Мне не нужно было их считать. Он был за стеной, и он был на своем месте, и я сама решила, чтобы он там был.

Я закрыла глаза. Волчица внутри меня свернулась клубком у сердца, теплая, живая, моя. Я спала, и мне снилась зима, и снег, и крыльцо моего дома, и человек, который сторожил его у порога, и я впервые за шесть лет не хотела его впустить и не хотела выгнать, потому что он стоял там, где я сама его поставила.