— Готово, — сказала Марьяна. — Вязь снята. Развод записан. Ремесло возвращено. Лицензия подтверждена.

Я опустила рукав. Под тканью было пусто, тихо, правильно. Я встала, забрала из ларца Марьяны копию акта, положила в котомку.

— Брон будет жаловаться в совет, — сказала Марьяна. — Они потребуют пересмотра.

— Пусть жалуется, — сказала я. — У них нет ни одной подписи под жалобой. У них нет свидетелей. У них есть только Вера Северова, которая организовала подделку, и она сама это подтвердит, если ее правильно спросить.

Я вышла из реестровой палаты, прошла по двору вольницы, вывела мерина. Солнце садилось, небо было сизым, зимним, и в этом свете я впервые за шесть лет чувствовала не пустоту, а полноту.

Дорога обратно заняла четыре часа. Я ехала через ельник, через поле, через мост, и волчица шла рядом со мной, не в теле, а внутри, и я слышала, как она дышит в такт моему дыханию, как ступает мягкими лапами по моему сердцу.

Когда я свернула к Моховой, уже темнело. В сумерках я увидела крыльцо лечебницы, на крыльце стоял Глеб, руки в карманах стеганой куртки, и рядом с ним стояла Катя Шум, и они оба смотрели в сторону дороги, и Катя держала в руках чашку с чем-то горячим.

— Едет, — сказала Катя.

Глеб сделал шаг с крыльца, остановился. Он не пошел мне навстречу. Он ждал.

Я подъехала к коновязи, спешилась, бросила поводья. Катя подала мне чашку. Чай был горячий, с мятой и зверобоем, и пар шел от него в морозный воздух.

— Все записано, — сказала я. — Развод записан, ремесло возвращено, лицензия подтверждена. Вязь снята.

Я закатала рукав и показала запястье. Чистая розовая кожа, никакого шрама, никакой красной полосы.

Глеб посмотрел на мое запястье, и я впервые увидела, как у него дрогнули руки в карманах, и он быстро отвернулся.

— Катя, — сказала я, — иди в дом. Принеси мед и второе одеяло.

Катя ушла. Мы стояли на крыльце одни. Снег падал крупными хлопьями, тихо, без ветра.

— Я снял подпись в реестре, — сказал Глеб. — Без печати. Как свидетель. Роман зарегистрировал.

— Знаю, — сказала я. — Я привезла копию.

— Брон приезжал, — сказал он. — Я не впустил дальше крыльца. Сказал, что хозяйка в вольнице. Он уехал. Сказал, что вернется с собакой.

— Пусть приезжает, — сказала я. — У него нет ни одной подписи под жалобой. У него нет свидетелей. У него есть только Вера Северова.

Глеб посмотрел на меня, и я увидела в его глазах что-то, чего никогда раньше не видела. Не власть. Не страх. Не желание. Просто вопрос.

— Можно я останусь? — спросил он. — Не в доме. Во дворе. Сторожем. Я буду колоть дрова, носить воду, встречать больных. Я не попрошу тебя войти в мою спальню. Я не попрошу тебя надеть кольцо. Я не попрошу тебя называть меня по имени при людях. Я прошу разрешения остаться рядом, пока ты сама не решишь, что я лишний.