Я поставила перед нами три миски с кашей, принесла мед в берестяном туеске. Молча ели. Хлеб был жестковат, но пах так, как пахнет только что испеченный хлеб в доме, где женщина впервые за долгое время не боится.

После завтрака я собрала котомку. В котомку положила кожаный тубус с четырьмя подписями, тетрадь долга дома Ардена, лист о приеме Кати Шум с печатью Ардена, чистый лист для акта о разводе, свою печать травницы в кожаном футляре. Надела полушубок, обмотала шею шерстяным платком.

— Я поеду верхом на мерине Дарины, — сказала я. — Дорога займет четыре часа. Если Брон приедет, говори что хозяйка в вольнице. Если приедет Марьяна без меня, отдашь ей вот этот лист. В руки, не через гонца.

Глеб взял лист, свернул вчетверо, положил во внутренний карман рубахи.

— Я буду здесь, — сказал он. — Сторожу.

— Ты будешь колоть дрова и носить воду, — поправила я. — И не впускай Брона дальше крыльца.

Он кивнул. Я пошла к двери, остановилась.

— Катя, — сказала я, не оборачиваясь. — Сегодня примешь больных, кого Тимоша приведет. Промоешь раны, перевяжешь, запишешь в тетрадь. Я вернусь к вечеру.

— Ладно, — сказала Катя тихо.

Я вышла на крыльцо. Мороз ударил по щекам. Мерин Дарины стоял у коновязи, серое сукно попоны серебрилось инеем. Я вскочила в седло, тронула поводья. У крыльца стоял Глеб, руки вдоль тела, и я впервые увидела его не в полушубке альфы, а в стеганой куртке работника, с мозолями на ладонях от топора, с обветренным лицом.

Я придержала коня. Посмотрела на него сверху вниз, и он поднял на меня глаза, не отводя взгляда, и я впервые за шесть лет не увидела в его взгляде ни власти, ни просьбы, ни страха. Просто человек смотрел на женщину, которую обидел, и ждал, что она сама решит.

— Я вернусь, — сказала я. — К вечеру. Если не вернусь к полуночи, значит, застряла в вольнице на ночь. Не ищи.

Он кивнул. Я тронула поводья, мерин пошел по дороге к ельнику, потом по полю, потом через мост, и я не оборачивалась. Мне не нужно было оборачиваться. Я знала, что он стоит на крыльце, пока я не скроюсь за ольховником, а потом войдет в дом, закроет дверь на щеколду, сядет на лавку и будет ждать.

Дорога была длинная, четыре часа по зимнему полю, и я впервые за эту зиму ехала одна, и тишина в голове была не пустая, а полная, как бывает полон горячий чайник, когда вода только что закипела и пар идет из носика.

В вольнице меня ждала Марьяна. Она сидела за тяжелым дубовым столом в реестровой палате, перед ней лежала толстая книга в кожаном переплете с тисненой дубовой веткой. Рядом стоял поверенный вольницы по граничным спорам Роман с медной бляхей на груди.