— Я знаю, — сказал он.

— Глеб, — сказала я, остановившись у двери. — Не приходи в мою спальню. Я сплю одна. Я хочу спать одна. Я шесть лет спала под чужим теплом, и оно мне не нужно.

Он посмотрел на меня, и я впервые за этот вечер увидела, как у него опустились плечи, не от усталости, а от того, что он наконец расслабился, что ему разрешили не держать спину.

— Я знаю, — сказал он. — Я не приду. Я буду в сенях. Буду сторожить.

— Ты будешь спать, — поправила я. — Сторожить буду я.

Он ничего не сказал. Я вышла, закрыла за собой дверь на щеколду, прошла в спальню, легла в свою постель. За стеной было тихо, только однажды скрипнула лавка, когда он укладывался. Я лежала с открытыми глазами, слушала тишину, и под вязью на запястье впервые за шесть лет было ровно и пусто. Завтра вязь спадет. Завтра я войду в реестр вольницы, подпишу акт о разводе, сниму кольцо травницы с пальца и снова надену его уже как свободная женщина. Завтра Глеб Арден подпишет как свидетель без печати. Завтра совет получит лист с пятью подписями, тетрадь долга, акт о возвращении ремесла. Завтра Катя Шум проснется в моих сенях и впервые за долгое время увидит утро не в доме мужа.

Я закрыла глаза. За стеной было тихо. Я спала, и мне ничего не снилось.

Утром я проснулась от тишины. Не от вдоха за стеной, не от чужого тепла под вязью, не оттого, что муж перевернулся на своей половине кровати. Просто тишина, и в этой тишине было что-то новое, что-то мое.

За стеной было слышно, как Глеб подкладывает дрова в печь, тихо, без стука, чтобы не разбудить Катю на лавке в горнице. Потом скрипнула дверь в сени, потом шаги по крыльцу, потом звук ведра о колодец. Он носил воду. Он делал это сам, без Марты, без слуг, без меня, и в этом звуке было больше правды, чем во всех его словах за вчерашний вечер.

Я встала, натянула платье, сунула ноги в валенки. В печке уже трещали дрова, в сенях пахло горячим хлебом, и я поняла, что Катя Шум, наверное, тоже не спит, потому что печет хлеб из моей муки, той, что Степка принес от Олексихи.

В горнице было тепло. Катя стояла у стола, руки в муке, на лавке лежала моя тетрадь с записями пациентов, открытая на чистой странице. Увидела меня и замерла.

— Я хотела помочь, — сказала она тихо. — Не знала, можно ли.

— Садись, — сказала я. — Ешь с нами.

Она села к столу, и я увидела, как она смотрит на хлеб, который сама испекла, с таким выражением, будто впервые в жизни сделала что-то руками в чужом доме и ей за это никто не ударит. Глеб вошел из сеней с ведром воды, поставил у печи, посмотрел на хлеб, на Катю, на меня. Он не сказал ни слова. Он сел на край лавки, подвинувшись так, чтобы между нами осталось место.