Она кивнула, и я впервые увидела, как она улыбнулась. Не губами, глазами. Это было больше, чем подпись.
На обратном пути мы не разговаривали. У ручья я остановилась и умылась, как делала в детстве. Ледяная вода обожгла пальцы, и я вспомнила, как мать учила меня не бояться холода. Вязь на запястье стала серой от воды, но не отозвалась. Просто полоска кожи, и больше ничего.
Глеб ждал у мерина, и я впервые подумала, что он, наверное, тоже хочет пить. Я зачерпнула воды берестяным ковшом и протянула ему. Он взял, посмотрел на воду, потом на меня, и выпил.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответила я. — Это просто вода.
Мы поехали дальше, и до самой Моховой я не могла понять, почему у меня на душе стало так тихо. Может быть, потому что впервые за долгое время я дала ему что-то не из расчета и не по обязанности. Просто воду, потому что он хотел пить. И он взял, не благодаря дважды и не кланяясь. Просто выпил и поехал дальше.
Дома, в сенях, пахло чужим плащом, и я впервые подумала, что завтра этот плащ нужно повесить на гвоздь у двери, потому что в доме, где я хозяйка, нет места чужой вине, даже если она завернута в хорошую кожу.
Я кивнула и пошла обратно к рябине, на ходу убирая бланк за пазуху. Четвертая подпись была у меня в кармане, рядом с печатью. Пятой я могла взять у Олексихи, но это завтра. Сегодня у меня было три, и этого хватало, чтобы встретить любого гонца Брона с листом, а не с поклоном.
Кобыла стояла, где я ее оставила, и жевала кору. Я вскочила в седло и пустила ее шагом, чтобы не сбить ноги. У поворота тропы я оглянулась. В Кривой Заводи уже закрывали ставни, хотя было еще светло. Они не хотели, чтобы кто-то видел, кому они подписали.
Дома, в сенях, пахло чужим плащом. Короб с сапогами стоял на лавке, и я впервые подумала, что завтра Степко получит их из моих рук, потому что в доме, где я хозяйка, нет места чужой вине, даже если она завернута в хорошую кожу.
Глава 8 Разговор после совета. Цена правды
Рассвет подполз к окну траворезной серой тряпкой. Я стояла у стола, считала монеты, которых не было, и перечитывала собственный реестр долга. Три тысячи серебром — цифра, от которой у Брона дернется глаз. Глеб подписал ее вчера ночью дрожащей рукой, и я спрятала лист под ножи в сундуке.
За стеной загремело. Стук в дверь траворезной — не тихий, не служебный. Так стучат, когда пришли не за лекарством.
— Открыто, — сказала я, не оборачиваясь.
Вошла Вера Северова. За ней двое советников из городского управления, и между ними, как курица между волками, мой поверенный Никита Рой с папкой и бледным лицом. Никита мне не нравился, но он был единственным юристом, который согласился вести мое дело против совета, и за это я готова была терпеть его манеру есть чеснок натощак.