— Мне нужны дрова, — сказала я, и это была первая просьба за весь день, которая не была приказом.
— Сколою, — ответил он.
Он вышел, и я слышала, как он спускается по крыльцу, и как под его ногами скрипит снег, и как через минуту у поленницы начинает глухо ударять топор. Удары были ровные, размеренные, и я поняла, что он больше не пытается ничего доказать этим звуком. Он просто колет дрова, потому что в доме нужны дрова, и потому что сегодня он это дом, и завтра он это дом, и если совет придет, то ему придется пройти мимо этой поленницы и мимо этой двери.
Я села за стол, достала тетрадь и начала записывать. Имя Кати Шум, возраст, деревня, рана, повязка, отвар коры, три дня сухой повязки. Имя Тимоши, мальчик лет тринадцати, рваная рана правой руки, мышца на полоске кожи, шов в семь стежков, повязка с полынью. Имя Оленки из Заречной, двадцать два года, колено после родов, третий месяц, примочка с лопухом, соль с листом березы. Я писала медленно, и каждое имя ложилось в тетрадь как подпись под моим правом на эту землю.
Катя подошла неслышно, встала за плечом и читала через мою руку.
— Вы меня записали, — сказала она тихо.
— Я тебя лечу. Лечебница всегда записывает.
— Я думала, вы меня выгоните. Я думала, вы побоитесь.
— Я ничего не боюсь. Я боюсь только одного. Что завтра кто-то из вас придет ко мне слишком поздно.
Тимоша фыркнул в кружку, и Катя вдруг засмеялась, коротко, как лай, и я поняла, что она умеет смеяться. Я не обернулась. Я продолжала писать. За окном валил снег, и в лечебнице пахло травами, и моими руками, и чужим дымом, который тянуло от поленницы. Это был мой дом. Это было мое имя. Это было начало.
Глава 5 Сломанная дверь
Петли двери скрипнули, и я прижала плечом створку, чтобы не вынесло ветром. Снаружи тянуло сырой землей, близким снегом и чужим конским потом — кто-то стоял у крыльца и не уходил.
— Кто?
— Лют, хозяйка. Из северного крыла.
Я вытерла руки о фартук, не открывая. Щелкнула задвижкой, но не до конца. Через щель видно было только кожаный нагрудник и кнут на поясе.
— Степко, — сказал он. — По приказу старейшины верни мальчишку в северное крыло. Он не твой.
Я перехватила крюк двери, чтобы пальцы не дрожали.
— Он под моей повязкой. У него вчера жар, у него рана, и я не выдаю больного, пока повязка не снята. Это пункт четвертый устава вольницы, можешь сам перечитать, у тебя копия в сумке.
— Мне велено доставить.
— Передай старейшине, что я приду к нему сама, как только Степко встанет на ноги. Не раньше.
Стражник посмотрел на меня, потом на дверь. Я видела, как он прикидывает — войти или уйти. Он не вошел. Печать вольницы на моей двери держала крепче, чем мой голос.