— Тимоша, сядь на лавку. Марта, погрейте воды. Нитки у меня в верхнем ящике, белые, тонкие. Иголка третья.

Тимоша сел. Катя Шум соскользнула с подоконника, подошла к мальчику и осторожно положила ему здоровую руку на затылок. Она молчала, и мальчик не отстранился.

Я шила. Шов получался ровный. Мальчик смотрел на мою руку и не моргал. Марта грела воду, и в траворезной стало жарко от печи, от крови, от дыхания четырех человек и от моей работы.

Когда я затянула последний узел, за окном хрустнул снег. Шаги. Тяжелые, мужские, мерные. Так ходят стаей.

— Не открывай, — сказала я Марте.

В окно я увидела четыре фигуры в плащах северной стаи. Они остановились у крыльца, и один из них поднял руку к двери. Я узнала плечо и поворот головы. Это был стражник, которого стража звала Лют. Староста северной половины. Тот самый, чью жену Катя Шум отказалась вернуть под кров.

— Отойди от двери. Мы за мальчишкой.

Я сняла фартук, повесила его на гвоздь и пошла к двери. Марта шевельнулась, но я покачала головой. Я открыла дверь ровно на ширину плеча, чтобы меня видели, а траворезную — нет.

— Тимоша мой пациент. Рука зашита, под наблюдением до утра. По уставу вольницы лекарь имеет право удержать пациента до выздоровления. Я удерживаю.

Лют смотрел на меня сверху вниз. У него было тяжелое крестьянское лицо и шрам через левую бровь.

— Мальчишка полукровка. Не ваших деревень. Наш спор.

— Спор решает вольница. Не стая. Приходите завтра к Дарине Сокол с грамотой вольницы, тогда поговорим.

Он шагнул к двери, и я не шевельнулась. Мое плечо упиралось в косяк, и я видела, как он считает это оскорблением. Пусть считает. За моей спиной на лавке сидел мальчик, которого я только что сшила.

— Ты забыла, чья ты жена, — сказал он тише.

— Я забыла. Мне и не напоминали. Завтра к Дарине.

Я закрыла дверь. Замок лег тихо, петли не скрипнули. Марта стояла с чугуном в руках и смотрела на меня с тем выражением, которое я видела у нее только раз в жизни, в ночь, когда я уходила из дома Ардена.

Я вернулась к столу. Тимоша смотрел на меня, и в его глазах было то самое, чего я не умела называть. Катя Шум осторожно передала мальчику кружку с теплым отваром, и он взял ее здоровой рукой.

— Три тысячи серебром, — сказала я вслух, ни к кому не обращаясь. — Подпись альфы. Пациент под защитой лечебницы. И совет северной стаи, которому завтра придется прийти за полукровкой с грамотой вольницы, которой у них нет.

Через час сенная дверь скрипнула. Я не обернулась, но узнала шаг и запах мокрой овчины. Марта шевельнулась, и я кивнула ей. Дверь открылась медленно. Глеб вошел так, как входил в дом, который считал своим, но с тем новым выражением, которое появилось у него после приезда. Он снял шапку, и по плечам лежал снег, и я увидела, что правая рука у него замотана грязной тряпкой, какой у нас в лечебнице перевязывают ожоги. Не глубокий ожог, но достаточный, чтобы кожа вздулась и побелела по краям.