Лада, это моя стая.
Я знаю, ответила я, не оборачиваясь. Я в ней жила шесть лет.
Он помолчал.
Он считал, что Яромир имеет право учить свою семью. Мой отец так же учил свою мать.
Я обернулась, потому что это была новая вещь.
Твою мать учил твой отец, сказала я ровно. И она молчала, потому что у нее не было ни сундука с печатью, ни лицензии граничной травницы, ни Марты, которая помнит на три укуса больше, чем совет хочет помнить.
Я видела, как он сглотнул, и в горле у него что-то дернулось, не слово, а движение, которое он привык удерживать при людях.
Ты хочешь, чтобы я подписался под этим реестром, сказал он. Как свидетель.
Я хочу, чтобы ты молча выслушал, что я сейчас скажу Марте, и завтра утром не сказал старейшинам, что я собираю этот реестр. Это не подпись. Это тишина.
Он посмотрел на меня, и я впервые за шесть лет увидела, как он отводит глаза первым. Не с вызовом, не с обидой, а с тем самым тихим стыдом, который человек чувствует, когда понимает, что его удобство было чужой ценой.
Я понял, сказал он.
Это слово он уже говорил сегодня. Но в этот раз оно впервые прозвучало как обещание, которое он собирается держать, а не как ответ, которого от него ждали.
Я кивнула Марте, чтобы начинала, и пошла к Кате Шум проверять шов.
Под вязью на запястье впервые за шесть лет стало ровно и пусто, не потому что мне стало легче, а потому что я перестала ждать, что мне станет легче. Это была моя работа, и я знала, как ее делать, и я больше не ждала, что кто-нибудь рядом со мной это вспомнит.
Он поставил миску.
Хорошо, сказал он.
Хорошо, повторила я. Только это слово теперь ничего не значит, пока я не увижу, что ты его держишь.
Глава 17 Сломанная дверь. Право выбора
Замок поддался не сразу. Старое железо примерзло к скобе, и я тянула раму обеими руками, пока суставы не заломило. Дверь в сени хрустнула, впустила запах холодной золы и мокрой псины. Глеб ночевал там, у стены под полушубком, и я слышала его дыхание через щель еще до того, как вошла. Теперь я слышала, как он просыпается. Он не шевелился. Просто дыхание стало другим — ровным и очень тихим, как у человека, который делает вид, что спит.
Я выпрямилась, отряхнула ладони о передник. Записка от Марьяны лежала у меня за пазухой, под рубахой, теплая от тела. Тимоша принес ее с рассветним гонцом. Хранительница ехала сама. Я должна была спрятать письмо до того, как кто-нибудь увидит, и я его спрятала.
В горнице пахло вчерашним отваром и нагретой печью. Катя Шум спала на лавке под тулупом, укрытая до подбородка. Повязка на ее плече чуть сползла, но не промокла. Степка дремал у печки, свернувшись клубком, как собака. Я поправила ему край одеяла, чтобы не подвернул ноги. Он зашептал что-то про ручей и собак и опять затих. Я давно перестала его будить.