Я подняла голову.

Ты останешься в доме, сказала я. Когда приедет Брон, ты выйдешь к воротам со мной. Не как альфа, не как муж. Как свидетель того, что лицензия подписана пятью людьми и совет мне не указ.

Он молчал. Я слышала, как каша в миске подрагивает от его руки, и эта мелочь была почти невыносимой. Шесть лет я знала, что он скажет за столом первым, и это первое слово всегда было приказом. Сейчас он молчал и ел мою кашу, и мне нужно было решать за нас обоих.

Я достала из папки чистый лист, обмакнула перо в чернила и написала сверху: «Акт о разводе и возвращении ремесла». Почерк был мой, ровный, без наклона. Под заголовком я вывела дату, имя хранительницы Марьяны и сослалась на пункт четвертый устава о ремесле, который вчера наизусть процитировал мне Никита Рой. Глеб поднял глаза.

Это развод, сказала я, не отрываясь от листа. Я подаю его через Марьяну, потому что только она имеет право снять вязь. Ты получишь копию, совет получит копию. Подпишу я одна, потому что ты не муж, а бывший. Если хочешь возразить, возрази письменно через поверенного.

Он поставил миску на стол. Я увидела, как он сжал челюсть, и впервые подумала, что эта его привычка за эти годы тоже стала моей. Я знала, о чем он молчит. Он не хотел возражений, он хотел, чтобы я передумала. Он не умел просить, и я шесть лет жила с человеком, который не умел просить.

Я не передумаю, сказала я. Не проси.

Он кивнул. Перо скрипнуло по бумаге, я дописала строку о возвращении травяного сундука, печати и лицензии и поставила свою подпись. Подпись была привычная, с маленьким хвостом на последней букве, и этот хвост я выводила шесть лет в хозяйственных книгах его дома.

Я промокнула чернила, отложила лист и посмотрела на Глеба. Он сидел ровно, руки на коленях, и впервые за утро не смотрел на мои руки. Смотрел в окно, где уже светало.

Ты знаешь, что будет, если Марьяна не примет бумагу до приезда Брона, сказала я.

Знаю, ответил он. Совет закроет лечебницу до суда. Ребенка Шумов заберут. Тебя отправят под стражу в стаю.

И ты мне в этом не поможешь.

Он помолчал.

Я напишу Марьяне с рассветним гонцом, сказал он. Подпишу как свидетель развода, без права голоса в совете. Это снимет с тебя обвинение в укрывательстве подкидыша.

Я положила перо.

Ты понимаешь, что тебя за это выжгут из стаи.

Понимаю, сказал он.

Я впервые посмотрела на него как на мужчину, а не на альфу, и мужчина этот был усталым и серым. Под ребрами у меня дернуло вязью, и я положила ладонь на запястье поверх нее. Вязь была теплой, и впервые эта теплота была его, а не моей. Он почувствовал, я видела по его лицу.