Она поставила последнюю кляксу и подвинула лист ко мне. Я аккуратно промокнула, подулла, спрятала в папку поверх остальных трех.

Олексиха, сказала я. Колено я тебе посмотрю завтра, если ты не передумаешь.

Она махнула рукой.

Ступай. Я тебе света не дам, жги свою лучину. И смотри, чтобы твой альфа у меня по утру в окнах не мелькал. У меня соседи глазастые, донесут Брону быстрее, чем он доедет.

Я вышла, и калитка за мной закрылась сама, потому что я толкнула ее плечом и не стала ждать. Снег все еще хрустел, и теперь к нему примешивался запах подписи, и я знала, что этот запах ни с чем не спутаю.

У крыльца лечебницы меня ждал Даринин саквояж, поставленный на ступеньку, а под дверью лежала записка, придавленная камнем. Почерк был Даринин, ровный и острый. Ушла к Олексихе по делу, вернусь к рассвету. Тимошу не буди, он пусть спит. Степка пусть тоже. Глеб Арден пусть сидит у печки и не выходит. Ключ у тебя.

Я подняла ключ, повертела в пальцах. Ключ был теплый, значит, кто-то держал его в руке не дольше минуты назад. Я сунула его в карман и постучала. Три раза, как условились.

Дверь открыл Глеб. Он стоял в моих домашних штанах и в рубахе с закатанными рукавами, и от него пахло кашей, которую он варил по моему рецепту. Пол в сенях был вымыт. Дрова у печки сложены ровно. Вода в ведрах стояла на лавке, как я просила, не больше двух.

Он молча отступил, впуская меня в тепло. Я стянула тулуп, повесила на крюк и первым делом прошла к столу, где под лампадой лежала папка.

Листы были на месте. Катина запись с печатью Ардена, четыре подписи под лицензией, долговая книга. Я пересчитала. Все на месте. Он ничего не трогал.

Глеб, сказала я, не оборачиваясь. Спасибо.

Он стоял за моей спиной и молчал. Я слышала, как он дышит, и это было странно. Шесть лет я просыпалась под это дыхание, а сейчас оно звучало в чужом для меня доме и все равно звучало так, словно имело на это право.

Ступай в сени, сказала я. Завтра разбужу.

Он кивнул и ушел. Дверь за ним закрылась, и я услышала, как он ложится на лавку, и как под ним скрипнуло дерево. Я впервые подумала, что лавочная скрипка в моих сенях это слишком громкий звук для чужого мужчины, и одновременно слишком тихий для бывшего мужа.

Я задула лампадку, не раздеваясь, легла на свою кровать, накрылась тулупом и закрыла глаза. Где-то под ребрами, там, где шесть лет назад легла брачная вязь, впервые за день стало тепло. Не ровное тупое тепло печки, а тонкое, как игла, тепло чужого дыхания за дверью. Я знала, что это значит. Вязь слышала, что мы в одном доме, и отвечала ему в ответ.