Я положила ладонь на запястье. Вязь под кожей была целой, но впервые теплой не от меня, а от него. Я убрала руку и повернулась к стене. Завтра мне нужно будет решить, что с этим делать. Завтра приедет Брон. Завтра я буду стоять у ворот со своей папкой, пятью подписями и одной печатью волка, которую мне одолжили на одну ночь.

Завтра я выйду к нему сама.

Сон не шел, и я перестала притворяться, что он идет. В сенях скрипнула лавка, и я поняла, что Глеб тоже не спит. Я села на кровати, нашарила рукой папку под подушкой и пересчитала листы в темноте на ощупь. Четыре подписи, долговая, Катина запись. Все здесь.

Тишина в доме была слишком честной. В ней не спрятать, что за стенкой лежит мужчина, который шесть лет спал рядом и теперь впервые не смеет войти. Я натянула чуни, накинула платок и вышла в горницу. За печкой было тепло, и я налила себе остатки каши в глиняную миску.

Дверь в сени была прикрыта неплотно, и через щель тянуло холодом. Я не стала ее закрывать. Пусть дует.

Когда каша кончилась, я вымыла миску, поставила сушиться и пошла обратно. У своей двери остановилась и прислушалась. В сенях он повернулся на бок, и я услышала, как звякнула пряжка его полушубка. Он не снял его. Лежал одетый, как на посту.

Я легла, закрыла глаза и впервые подумала, что не знаю, о чем он сейчас думает. Шесть лет я знала заранее, что он скажет утром, потому что он говорил одно и то же. Сейчас он молчал, и в этом молчании было больше уважения, чем во всех его приказах.

Под ребрами снова потяжелело. Тонкое, как игла, тепло перешло в тупую боль, и я сжала зубы. Вязь не спрашивала разрешения. Она просто чувствовала, что мы в одном доме, и пила мою кровь потихоньку, как пьет воду чужой колодец.

Я встала, подошла к ларю, достала жестянку и вытряхнула кольцо на ладонь. Оно было холодным и пахло медью. Я поднесла его к запястью, где под кожей лежала вязь, и впервые за шесть лет захотела надеть его обратно. Не потому что любила, а потому что устала.

Я не надела. Положила кольцо обратно в жестянку, закрыла крышку и засунула ларь под кровать.

Утро пришло рано, серое и тихое. Я растопила печь, поставила чугунок с водой и только потом постучала в сени.

Глеб, сказала я через дверь. Вставай. Брон будет к полудню.

Он ответил не сразу. Я слышала, как он поднимается, как нашаривает у печки валенки. Потом дверь открылась, и он вышел в горницу с мокрым от снега полушубком на руке.

Я кивнула на лавку у стены.

Садись. Есть каша, есть хлеб. Ешь молча, мне нужно собрать бумаги.

Он сел. Я разложила на столе папку, достала печать травницы и положила рядом с листами. Он ел и смотрел на мои руки, и я впервые подумала, что он смотрит на них не как на руки жены. Он смотрел на них, как на чужие руки, которые могут его выгнать.