Подпол открылся тихо. Я подняла крышку, спустила руку по холодным камням, нащупала свой узел. Жестянка с кольцом, кожаная папка с двумя книгами, тетрадь с долгом, свернутые листы подписей. Я развернула записку Марьяны, прочитала еще раз при свечном огарке. Едет сама. Будет к вечеру. Совету не докладывала. Просит приготовить ей ночлег в сенях, не в горнице, и не спрашивать ни о чем при людях. Я свернула записку вчетверо, положила в жестянку поверх кольца, закрыла крышку. Теперь это лежало вместе. Кольцо, на которое я шесть лет смотрела как на печать, и письмо женщины, которая эту печать когда-то ставила.

За стеной кашлянули. Не Глеб, тоньше. Тимоша. Я задвинула крышку, поднялась, вытерла ладони о фартук. Тимоша просунул голову в дверной проем, волосы дыбом, на щеке отпечаток валика.

— Брон едет, — сказал он шепотом. — С двумя конниками. До полудня будут.

Я кивнула. В горнице стало холоднее, как будто кто-то открыл окно.

— Буди Степку, — сказала я. — И поставь чайник.

Тимоша исчез. Я подошла к столу, на котором лежал вчерашний лист о приеме Кати Шум. Под ним стояла подпись Глеба и его личная печать с волчьим клыком. Я провела пальцем по оттиску. Вмятина была глубокая. Значит, давил он ее не ради совета, а ради себя. Чтобы остался след, который не стереть тряпкой. Я положила лист в кожаную папку, в нее же — свою копию акта о разводе и тетрадь с долгом.

В сенях скрипнула половица. Глеб вошел в горницу, не стукнув, но и не таясь. Полушубок сбился на одном плече, волосы примяты с одного бока. Он посмотрел на меня, потом на стол, потом на дверь в подпол. Я видела, что он заметил мою вытертую о фартук ладонь и чуть сдвинутую крышку. Он ничего не сказал.

— Чайник, — сказала я.

Он кивнул и пошел к печке.

Катя застонала на лавке. Я подошла, поправила повязку, положила ей руку на лоб. Не горячий. Хорошо. Она открыла глаза, посмотрела на меня мутно, как сквозь воду.

— Это он? — спросила она тихо, не оборачиваясь, но зная, что в горнице мужчина.

— Это мой работник, — сказала я. — Пьет чай и уходит.

Катя закрыла глаза. Ее пальцы под одеялом сжались в кулак. Глеб поставил чайник на шесток, достал три чашки, не четыре. Себе наливать не стал. Я заметила.

— Мне нужен замок, — сказала я ему. — На сенях. Изнутри. У Олексихи есть лишний, с крючком.

— Приколочу, — сказал он.

— Не приколочу, а привинчу. Две доски, два шурупа. Чтоб не снять снаружи.

Он кивнул. Я видела, как дрогнула мышца у него на скуле. Ему стоило усилия не спросить зачем. Он не спросил. Положил ключ от сеней на стол, рядом с листом о приеме Кати, чуть в стороне, чтобы я видела.