В сенях Глеб примерил доску к косяку, потом вторую. Я слышала, как он кладет их на пол, достает шурупы, идет за отверткой к полке. Не входит, не спрашивает, где лежит. Ищет сам. Это было новое — раньше он ждал, пока подадут.

Я подошла к Кате, поправила повязку. Швы держали, кожа вокруг порозовела, но гноя не было. Хорошо. Еще два дня перевязок, потом можно будет снять нитку.

— Лежи тихо, — сказала я. — Что бы ни случилось внизу, ты меня не зовешь и не стонешь. Я сама.

— А если меня спросят? — спросила она.

— Ты спишь. У тебя жар после вправления. Я дала тебе маковый отвар, ты ничего не слышишь.

Она кивнула и закрыла глаза. Я накрыла ее тулупом до подбородка, отвернула край, чтобы повязка была видна, если кто заглянет. Больная с зашитой раной — это пациентка, а не гостья, которую можно выставить.

Глеб вошел в горницу с двумя досками под мышкой, отверткой в зубах. Он увидел разложенный стол и остановился в дверях. Посмотрел на лист о приеме Кати, на тетрадь долга, на жестянку с подписями. Его взгляд задержался на печати Ардена, которую я положила поверх листа. Он не сказал ни слова. Только чуть наклонил голову, признавая, что понял, зачем это здесь лежит.

— Привинтишь, — сказала я. — Чтобы я слышала, как открывают.

Он кивнул, развернулся и ушел в сени. Через минуту оттуда донесся негромкий стук отвертки по железу, мерный, деловитый. Я села на табурет у стола, подняла чашку. Чай был уже холодный, но я пила. Под вязью пульс стал ровнее, будто что-то внутри признало, что в доме есть мужские руки, и перестало давить на меня одной.

Степка высунул голову с чердака.

— Теть Лада, — прошептал он. — Они у моста. Трое. Двое верховых и один пеший с палкой. Пеший — Брон, я его по плащу узнал.

— Сиди за трубой, — сказала я. — Не высовывайся, пока я не позову.

Он исчез. В сенях Глеб завинтил последний шуруп, попробовал дверь, открыл и закрыл два раза. Замок щелкнул негромко, но отчетливо.

— Готово, — сказал он из-за двери.

— Спасибо, — сказала я.

И впервые за шесть лет это слово далось мне без усилия, как будто я говорила его не мужу, а работнику, который сделал свою работу правильно. Я услышала, как он выдохнул за дверью. Потом он поднял с лавки топор и пошел во двор — не прятаться, а на глазах у всех встречать того, кто ехал сюда его сместить.

Я поставила чашку, встала, одернула фартук. Под вязью кольнуло, но я уже знала, что это его шаги по моему двору, а не его приказ мне. Это была разница, которую я раньше не умела видеть, а теперь видела.

Шаги по мерзлой земле были сначала далекими, потом близкими, и я перестала их различать. Встала из-за стола, подошла к двери в сени, но не открыла. Глеб стоял за ней, я слышала, как он убрал топор на лавку и медленно выпрямился, не торопясь выходить мне навстречу. Его дыхание было таким же ровным, как мерный стук его шурупов за минуту до этого. Под вязью стало тепло, но не жарко, и я впервые подумала, что это его выдох отдается в моей коже, а не мой собственный.