Дверь в горницу хлопнула о новый косяк — ровно, плотно, с тем негромким щелчком исправного замка, который Глеб только что привинтил. Он вошел, неся в одной руке обрезок доски, в другой — моток пеньки. Посмотрел на стол, на разложенные листы, на меня. Я не отвела взгляда. Шесть лет я отводила его взгляд в этом доме, потому что он был хозяином, а я гостьей, которую держат из милости. Здесь, у себя, я могла смотреть, пока не надоест.

— Закрой изнутри, — сказала я. — На щеколду. Впускать буду сама.

Он положил доску на лавку, нашарил щеколду, опустил. Пальцы у него были в пеньковой трухе, на костяшках темнела свежая ссадина — видно, доска соскочила. Он не стал ее разглядывать, просто вытер о полу полушубка.

— Я не войду без стука, — сказал он, — даже если услышу, что тебе плохо.

— Если я закричу, входи, — сказала я. — Если я закричу один раз. Второго крика я тебе не разрешаю дожидаться.

Он кивнул. Коротко, по-деловому. Я подошла к нему ближе, чем обычно подходила к мужу, и взяла из его рук моток пеньки, потому что мне нужен был шнур для перевязки Кати. Он разжал пальцы, не удерживая. Пенька была холодной и пахла его руками — смолой, железом и чуть-чуть дымом от печки Олексихи. Под вязью кольнуло в том месте, где у живого человека бьется жилка. Это была его жилка, а не моя.

— Ты об этом просила? — спросил он.

— О шнуре — да, — сказала я. — О двери — тоже.

— А о том, что я стою за твоей дверью? — спросил он тихо.

Я промолчала. Под вязью стало теплее, и я не стала это скрывать, потому что прятать было уже не от кого. Он увидел, как я на секунду задержала дыхание, и опустил глаза первым. Это было новое. Раньше он ждал, пока отведут взгляд я.

За окном скрипнуло колесо. Телега остановилась у моста. Брон не торопился. Он никогда не торопился в чужие дома, потому что считал, что время работает на него. Глеб слышал то же, что и я, но не двинулся с места.

— Выйду во двор, — сказал он. — Как обещал. Не советом, а как свидетель подделки.

— Одного тебя они сожгут, — сказала я.

— Знаю, — сказал он.

Он шагнул к двери, и я не успела подумать, что делаю. Моя рука поднялась и легла ему на предплечье — не задержать, а на секунду ощутить, какая у него кожа под этим полушубком. Шершавая, холодная, живая. Под вязью у меня в запястье отдалось его сердце — ровное, сильное, с одним лишним ударом, который я раньше принимала за свой.

— Не сожгут, — сказала я. — Ты мой работник. Пока ты в моем дворе, ты под моей крышей. А под моей крышей совет не решает.

Он посмотрел на мою руку. Не убрал, не накрыл своей. Просто стоял и ждал, сколько я позволю. Я убрала сама, потому что в дверь уже стучали — три тяжелых удара древком, как в ворота. Брон любил этот стук. Он означал, что за дверью не женщина и не лекарь, а земля, на которую он пришел по делу.