— Стоит, — сказала я. — У вас есть до полудня. После полудня я начну принимать больных, и ваш приезд станет помехой лечебному делу, а не советскому визиту. Это две разные записи в реестре, и вторую я подпишу охотнее.

Брон усмехнулся второй раз, но усмешка уже не держалась. Он развернулся, сел в седло, и два верховых тронули коней. Телега за мостом скрипнула и покатила обратно, к тракту.

Я убрала руку с локтя Глеба только когда стих последний стук копыт.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что сказал.

За щеколдой еще держался холод его ладони, а я уже шла к лавке, на которой лежала Катя. Мне нужно было снять повязку и посмотреть, как держится шов, пока Брон не вернулся с тремя старейшинами и не начал считать мои руки чужими руками. Под фартуком, где висела печать, было тяжело и тепло, и эта тяжесть была моей.

Катя не спала. Она лежала на боку, подложив под щеку здоровую руку, и смотрела на меня так, как смотрят на человека, от которого зависит, встанешь ли завтра утром.

— Больно? — спросила я, присаживаясь на край лавки.

— Терпимо, — сказала она. — Альфа твой был здесь?

— Работник мой, — поправила я. — Помолчи, я смотрю шов.

Я размотала ленту. Кожа под ней была горячей, но ровной, края стянуты, и нитка не потемнела. Укус заживал, как заживает любая честная рана, когда за ней следят вовремя. Я накрошила в плошку сухой полыни, капнула теплой воды из стоящего у печки чугуна, и сделала свежую примочку.

— Свекр мой, — сказала Катя тихо, — будет искать. Он не оставит. Он скажет, что я сама упала, и совет ему поверит, потому что у него голос, а у меня только укус.

Я накрыла рану чистой льняной тряпицей и прижала ладонью, чтобы примочка держалась.

— У тебя теперь есть мой голос, — сказала я. — И лист с альфовой печатью, под которым ты записана в мою лечебницу. Эта бумага стоит дороже, чем его слово.

Она моргнула. Я видела, как у нее дрогнули губы, и она отвернулась к стене, чтобы я не заметила, как она плачет. Я заметила. Но плакала она от того, что впервые за долгое время кто-то назвал ее рану чужим укусом, а не ее падением.

Из сеней пахнуло холодом — Глеб вошел, неся охапку дров. Он положил их у печки, выпрямился и посмотрел на меня поверх Катиной головы. Я кивнула ему — мол, держится. Он кивнул в ответ — мол, я здесь. Это был наш первый настоящий разговор без слов, и под вязью у меня от этого разговора стало тихо.

Я встала, подошла к столу, на котором лежал лист с печатью Ардена, и положила рядом с ним клочок бумаги, на котором еще ночью, пока он спал в сенях, я написала для себя расписку. Расписка была простая: Лада Рейн, травница, приняла раненую волчицу Катю Шум под свою ответственность, лечебный лист хранится в папке под половицей, печать Ардена приложена как свидетельство того, что альфа знает, где находится волчица. Подпись моя, с хвостом. Под ней я приписала маленькую строку — для себя, не для Брона: «Если спросят, где муж — отвечать: дома, колет дрова.»