— Вода горячая есть? — спросил он вместо приветствия.

— Есть, — ответила я. — Руку дай.

Он подошел к столу, положил ладонь на чистую льняную тряпку, которую я расстелила заранее, и я увидела ожог. Не от печи, не от угольев. След был ровный, как от раскаленной дверной ручки или от котла, за который взялся без рукавицы. Я промыла рану отваром коры, и он не дрогнул, только сжал челюсть. Катя Шум отвернулась к стене, и я поняла, что она узнала этот жест. Так сжимают челюсть, когда привыкли терпеть боль от своих.

— Как? — спросила я коротко.

— У ледника. Замок примерз, рванул клешней.

Это была ложь. Я поняла это по тому, как он смотрел чуть в сторону, на жестяную банку с порошком коры, а не мне в лицо. Я могла бы назвать его лжецом при Дарине, при Кате, при Тимоше, и это было бы правдой. Но я молча наложила повязку, потому что сейчас была не его судьей, а его лекарем.

— Три дня сухой повязки, — сказала я. — Отвар коры внутрь, утром и вечером. Завтра покажешь.

— Лада, — начал он, и я поняла, что сейчас будет объяснение, и что объяснение это будет хуже лжи.

— Не сейчас, — перебила я. — Расскажешь, когда сам захочешь.

Он замолчал. Дарина Сокол кашлянула в кулак и поднялась из-за стола.

— Пойду. У меня в Моховой тоже дела. Оленку привезу послезавтра.

— Привози, — ответила я. — Повязку ей на колено я сделаю заранее.

Она кивнула Глебу, и я увидела, как он еле заметно кивнул в ответ, и что-то в их молчании было похоже на молчание двух людей, которые не любят друг друга, но уважают. Дарина вышла, и вместе с ней ушла та острая, оценивающая тишина, которая всегда появляется в доме, когда рядом чужая волчица с чужим опытом.

Я осталась с Глебом, Катей и Тимошей. Катя сидела на табурете, прижимая здоровую руку к груди, и смотрела на перевязанную руку Глеба так, словно впервые видела, что мужчина может быть ранен и не умеет с этим справиться. Тимоша подвинулся, давая ей место на лавке, и это был его первый жест заботы за этот день.

— Три тысячи, — снова сказала я, уже тише, для себя. — Альфа подписал долг. Лицензия моя. Совет может приходить хоть с тремя старейшинами, хоть с собакой.

— Придут, — сказал Глеб.

— Придут, — согласилась я. — Поэтому завтра я повезу Оленку в Заречную. Послезавтра приму Ульяну из Глухова. У меня будут подписи, и у меня будет имя. И если совет захочет отобрать у меня лечебницу, им придется сначала объяснить вольнице, почему они забирают у пяти деревень единственную травницу, которая не бежит от их боли.

Глеб смотрел на меня, и впервые за эти дни я не отвела взгляда. Под вязью было ровное тяжелое тепло, и я впервые не хотела его убрать. Это было мое тепло. Это был мой дом, моя лечебница, мое имя, и я больше не была гостьей. Я была той, кто завтра будет лечить, и послезавтра будет лечить, и через год будет лечить, и совету придется с этим жить.