Я завязала бинт узлом и посмотрела на Глеба. Он встретил мой взгляд.

— Катя Шум даст показания вольнице, и тогда совет Люта потеряет голос в решении о моей лицензии.

— Я знаю.

Вера шагнула к нам.

— Глеб. Если совет северной стаи потеряет голос, у нас не будет большинства на разводе. Марьяна не подпишет без трех печатей.

— Марьяна подпишет. Марьяна ждала этого решения шесть лет.

Я впервые поверила ему. Не как альфе. Не как мужу. Как человеку, который понял, что его использовали.

— Долг будет закрыт до заката, — повторил он. — Я привезу деньги лично, не через казну. Никита, запишите: альфа северной стаи, Глеб Арден, обязуется выплатить три тысячи серебром травнице Ладе Рейн в срок до заката сегодняшнего дня, в присутствии свидетелей и под печать вольницы.

Рой поднял голову, посмотрел на Глеба, потом на меня.

— Записано. Подпись альфы и подпись травницы.

Глеб взял перо и расписался. Я стояла рядом и смотрела, как его рука выводит крючок имени. Когда он закончил, передал перо мне. Я взяла его и подписала, не дыша.

Вера шагнула к столу.

— Совет никогда не одобрит выплату из личной казны. Это подорвет доверие к стае.

— Совет не одобрял и мой развод. И тем не менее.

Он поднялся и пошел к двери. Я впервые увидела, как Вера смотрит ему в спину. Не как невеста. Как человек, который шесть лет держал чужого мужа за поводок и вдруг почувствовал, что поводок провис.

Я пошла за ним до двери. Не как жена. Как травница, у которой пациентка сидит на подоконнике.

— Глеб. Катя Шум останется в лечебнице до решения вольницы. Плечо срастется через две недели, раньше ей в дорогу нельзя.

Он кивнул.

— Твоя лечебница.

— Моя. По лицензии вольницы. Не по милости стаи.

Он ушел. Я вернулась в траворезную. Катя все еще сидела на подоконнике, прижимая к груди здоровую руку, и смотрела на меня так, как смотрят на человека, которому только что поверили впервые в жизни.

Я села к столу, пододвинула к себе ступку и взяла пестик. Руки больше не дрожали. Под вязью тлело ровное жаркое тепло, и я впервые подумала, что это не его жар. Это мой.

Через час отворилась сенная дверь. В траворезную вошел Тимоша, грязный, мокрый, с ледяной коркой на воротнике. Он прижимал к груди правую руку, и из-под грязного рукава капало на пол. Рядом стоял второй мальчик лет четырнадцати, выше Тимоши на голову. У второго было разбито лицо, и снег на его плече уже стал розовым.

Тимоша посмотрел на меня.

— Лада. Нас гонят.

— Кто гонит?

Он не ответил. У него стучали зубы. Я подошла, взяла его здоровую руку и положила на стол рядом со ступкой. Под рукавом было некрасиво. Лоскут мышцы повис на тонкой полоске кожи, и кровь шла ровно, не пульсируя. Артерия цела.