— Почему мне не доложили?

— Потому что у ворот стража, которая не пускает больных без твоего имени, — сказала Дарина, не вставая. — Мальчика принесли две вольницы из Моховой, я их знаю. Они трижды объясняли, что ребенок истекает кровью. Их не пустили.

Катя всхлипнула и тут же зажала рот здоровой рукой. Глеб опустил реестр на стол и впервые посмотрел на Веру так, как смотрел на меня, когда решал чью-то судьбу.

— Кто приказал не пускать?

Вера не дрогнула.

— Я распорядилась, чтобы больных без одобрения совета не принимали в северном крыле. Это разумно, когда вокруг шныряют чужие.

— Это лечебница. Здесь лечат.

Вера промолчала. Глеб снова взял реестр, открыл последнюю страницу.

— Три подписи. Ты сказала, нужно пять.

— Нужно пять для подтверждения лицензии. У меня три. Дарина Сокол, Марта как свидетельница, и я сама. Степко пока мал, его подпись не примут. Нужны еще две деревни или две вольницы с правом голоса.

Он кивнул. Не как альфа, который разрешает, а как человек, который считает.

— Кто из вольниц может дать подпись?

— Я привезу мальчика в Моховую. Староста Моховой подпишет, если Катя Шум подтвердит, что я лечила ее мужа в позапрошлом году. Это моя деревня, моя правда, моя подпись. Если совет успеет раньше меня, я все равно пойду к Дарине Сокол и попрошу вторую подпись у вольницы Заречной. Ульяна из Глухова ждет меня с сыном.

Глеб посмотрел на Катю.

— Ваш муж. Кто он?

Катя побелела.

— Лют из северной стаи. Он подумал, что я была у другого.

— И сломал ей плечо. Сустав вывернут, связки порваны. Если бы она пришла вчера, я бы вправила сразу. Сегодня уже опухоль, и я держу повязку только чтобы кость не пошла вкривь. Через две недели она сможет поднять руку. Через месяц — косу. Если муж не тронет снова.

Глеб молчал. Под вязью у меня отдалось тупой горячей волной, и я поняла, что волчица там не просто спит. Она слушает.

Глеб положил реестр обратно на стол. Аккуратно, как кладут чужую вещь.

— Развод будет публичным. У северных ворот, до заката. Хранительница Марьяна приедет к вечеру, я пошлю за ней сейчас. Вера, ты передашь ей реестр брачных уз и сядешь рядом как свидетельница совета. Никита Рой, вы остаетесь в траворезной до вечера и ведете протокол от имени вольницы. Каждая подпись, каждое слово — на бумагу. Если кто-то из стаи попробует сорвать развод, я буду говорить сам.

У Веры дрогнули пальцы.

— Глеб, это поспешно.

— Это правильно.

Он снял плащ и повесил на крюк у двери. Потом подошел к столу и сел на табурет напротив меня. Не на хозяйское место, а на рабочий. Перед ним лежал мой реестр, мои цифры, моя печать. И впервые за шесть лет он не смотрел на меня сверху.